Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

флотом и продолжает грабить, как всегда безжалостно, христианское побережье. Эта новость уязвила гордость императора. Он был встревожен и исполнен тягостных сомнений относительно своей проницательности, которой кичился, и думал, как бы заткнуть рты тем, кто теперь подвергал ее обоснованному сомнению.

Неуверенность императора подкрепляли не только те из его свиты, которые советовали Карлу не назначать Андреа Дориа, но также и те, кто не мог простить ему нежелания выбрать адмирала из их числа. Он точно знал, что эти люди испытывают сейчас тайное злорадство, созерцая очевидный провал генуэзского бахвала. Их лица, конечно же, выражают печальное участие, они наперебой восклицают: «Ах, какое несчастье! Какое невезение!» Но это не могло обмануть короля. Он чувствовал, что над ним смеются, его унижают, и в глубине души был взбешен до крайности, тем более что гордость не позволяла ему выказать свое негодование.

Дальше стало еще хуже. Появились инсинуации, которых генуэзский адмирал явно не заслуживал. Говорили, что да, раньше он добивался успехов, но успехи эти объяснялись отчасти везением, отчасти безграмотностью противника, а многие победы были заслугой капитанов, служивших под началом Дориа.

Даже маркиз дель Васто, оплакивая друга, которого считал погибшим из-за предательства Дориа, громогласно вспоминал Гойалатту и победу, добытую там адмиралом. Разбирая этот эпизод, дель Васто напоминал, что Дориа едва не потерпел поражение из-за своей поспешности, а выручила его лишь отвага одного его подчиненного, генуэзца по имени Просперо Адорно, который впоследствии героически погиб в битве при Шершеле, где Дориа не сумел вовремя поддержать его. Гранды качали своими вельможными головами и маловразумительно бормотали, что, дескать, все общество было введено в заблуждение относительно достоинств моряка, чья истинная сущность наконец-то открылась.

Это звучало почти как неодобрение выбора императора, считавшего провал адмирала-иностранца, назначенного против воли старших по возрасту и умудренных опытом советников, своим личным позором.

Страшные известия о зверствах, учиненных Драгутом в личных владениях короля на Мальорке, на подступах к испанскому королевству, еще более уязвили гордый дух императора. Он был так разозлен, что при всяком разговоре об этом его речь становилась совершенно неразборчивой из-за сильного заикания.

Однако окружавшие его люди не страдали этим изъяном и совершенно перестали скрывать свои мысли и сдерживать языки. Они же вполне откровенно называли Андреа Дориа наглым шарлатаном, человеком, скрывавшим ничтожность своих дел за громкими словами и самодовольным хвастовством, и окрестили его лысым, вообразившим, что у него выросли волосы, оттого что император надел на него парик. На его счет относили убитых мужчин, изнасилованных женщин, угон в рабство мирных жителей, надругательства, грабежи и поджоги, от которых пострадали подданные императора на Балеарских островах. Король воспринимал это так, будто обвиняли его самого. Он обратился к своему духовнику, кардиналу Лойасе.

— Я возвысил этого человека. Его неудача — моя неудача. Люди считают меня ответственным за ужасные страдания, выпавшие на долю моих подданных. А мне нечего возразить.

В подавленном настроении он отказался от намеченного путешествия, покинул Барселону и вернулся в Мадрид. В каждом его вздохе звучало: «О горе мне!»

И вдруг, подобно торжествующему лучу солнца, его мрачное отчаяние рассеяла потрясающая новость с Ла-Молы: полный разгром флота Драгута, возвращение награбленного на Мальорке, освобождение людей, захваченных им на Балеарских островах, и бесчисленного множества христиан, изнемогавших от рабского труда на галерах варваров!

В письме Просперо содержалось высказывание, столь любопытным образом подтвержденное в отчете губернатора, что Просперо можно было заподозрить в том, что он-то и внушил губернатору эту мысль.

«Славный подвиг, — писал губернатор, — совершен неаполитанской эскадрой, возглавляемой мессиром Просперо Адорно, лучшим капитаном флота Вашего Величества. Мы, Ваши верноподданные на этих островах, сообщаем Вашему Величеству, что герцог Мельфийский и его достойный подчиненный своевременными действиями спасли Минорку и возместили ущерб, причиненный Мальорке».

Эти радостные слова император расценил не только как апологию герцога Мельфийского, но и как свое собственное оправдание, что было гораздо важнее. В речи, обращенной к тем, кто своими безжалостными нападками на Андреа Дориа внушал Карлу чувство стыда, император назвал их злобными клеветниками. Чтобы прекратить критику Дориа, которая, как ему казалось, была косвенно адресована ему самому, король велел обнародовать письма, извещающие о победе. Было объявлено, что критиканы проявляют нелепую поспешность и пристрастны в своих недавних суждениях. На основании чего герцог считал, что Драгут разбит при Джербе, — не так уж важно. Главное в том, что разгром последовал очень скоро и был столь полным, что адмирала можно считать оправданным.

Один смелый вельможа из свиты императора насмешливо заметил, что участие герцога Мельфийского в событиях у Ла-Молы явно преувеличено.

Император обратил к нему свое длинное мертвенно-бледное лицо.

— Единственное преувеличение, которое я усматриваю, — произнес он, заикаясь, — это ваша мысль о том, что капитан Адорно ищет, кого бы ему увенчать теми лаврами, которые он сам заслужил. Это, сеньор, нечто из области столь высоких помыслов, какие не могут быть присущи человеку, и, следовательно, как сказал бы Евклид, это абсурд. К тому же, — добавил Карл, — Ла-Мола — это триумф Дориа, так как победы добился его подчиненный. И в некотором смысле это и мой триумф, так как адмирала назначил я.

После столь прозрачного намека даже дель Васто не рискнул бы раздражать императора заявлением, что победу при Маоне принесло не участие в битве Дориа, а его отсутствие. Он знал нравы света и кое-что о нравах королей и понял, что стоять на своем сейчас значило бы вызвать неудовольствие императора и в конечном итоге настроить его против Просперо. Так что ради своего друга он перестал оспаривать ту долю участия в победе, которую его величество приписывал Андреа Дориа.

Глава 34

ОТКРЫТИЕ

Знай Андреа Дориа о том мнении, которое император составил себе о его действиях, это помогло бы ему (возможно, но не обязательно) избавиться от мучений уязвленной гордыни, столь глубоких, что, казалось, он никогда не сможет освободиться от них.

В тот самый день, когда Просперо дал бой Драгуту у Маона, из Неаполя на быстроходном галиоте прибыл мессир Паоло Караччоло, доставивший на императорский корабль послание вице-короля.

Мессир Караччоло, баловень судьбы, был молод, храбр и насмешлив. Из-за этого он редко щадил чувства других людей. То, как он держался, передавая послание принца, объяснялось испытываемым им злорадством. Высокий, красивый мужчина, румяный, с золотистыми волосами, в роскошной одежде — коротком вычурном алом камзоле по венецианской моде, — он легко и непринужденно ступил на борт адмиральской галеры в тот миг, когда герцог и его племянники садились обедать.

— Его высочество принц Оранский, — объявил посланник, — шлет свое приветствие вашей светлости и спрашивает: что задерживает вас у залива Сирт?

Трое сидящих вскочили, и на посланника уставились три пары глаз, как бы вопрошая,