Весна священная - Алехо Карпентьер

о мираже, лжи, разочаровании, и рассказ ее занятен и лаконичен, словно комикс в воскресной газете. В ту ночь... Да, самолеты < новали между городом и островом Пинос, отвозя гостей на встречу Нового года, в новый отель, где будет сам Батиста и начнет свою жизнь самый крупный из игорных залов. Гостей немного, отбор суров, только люди с большим весом имеют 1 Погоне за золотом (англ.). 441

завидную возможность встречать Новый год с диктатором, в интимной обстановке, так сказать, запросто, ибо там под звон бокалов можно провернуть и свои делишки. Новые контракты, новые рулетки, поблажки, привилегии, выгодные заказы родятся этой ночью, обращая 59-й год в один из самых счастливых. Вертолеты, собственные самолеты, самолеты нанятые летят и летят, не потому что гостей много — их мало, а потому что каждый заготовил что-нибудь невиданное для пира, который (ведь будет оркестр и великолепное шоу) закончится, наверное, уже утром, и все пойдут купаться в огромнейший бассейн («пляж, между нами говоря, дерьмовый, ракушки, камни, морские ежи, черт-те что»). Бар наполняется смокингами и вечерними платьями, ожидание тем напряженней, чем ближе явление Самого (он обещал прибыть часов в 11), электрические миксеры оголтело шумят, извергая водопады коктейлей. Прилетел священник со служками, чтобы начать мессу, как только гости проглотят последнюю из двенадцати виноградин и кончатся поздравления, объятия, поцелуи, а может, и не столь невинные знаки внимания, которые простительны в новогоднюю ночь. Однако стрелка идет к двенадцати, а Батисты все нет. Бьет двенадцать, теперь уж с ним не обнимешься... Гости глядят, как погода. Небо чистое. Быть может, в Гаване буря? Нет, непохоже. «Вон он!» — говорит осведомленный гость. Все идут встречать, выходят из отеля, но видят лишь молочника, который решил пораньше развезти товар, чтобы спокойно напиться и отдохнуть утром. Священник тревожится: «Пора начинать мессу».— «Мессу начнете, когда скажет он»,— отвечают ему. Часы отбивают первый час года, Батисты нет. Половина второго... Два... Из кухни доносится запах горелого поросенка. Бананы скукожились. Вянут в уксусе салатные листья. Нуга покрылась испариной — жарко, как в печи. «Подвел, однако...» — говорит кто-то, его призывают к порядку. В пятом часу дамы решают, что можно начать мессу, и голодный священник с голодными служками очень спешит, а потом все мрачно пьют, напряженно смеются, отпускают вымученные шутки, с трудом глотают подогретые или перестоявшие яства— словом, пир во время чумы, так озабочены лица под коронами и дурацкими колпаками. Грим смешивается с потом, течет, дамы тщетно пытаются отвлечься, дуя в рожки и тещины языки. Наконец гости идут проспаться, а проспавшись, узнают страшную новость: в два часа ночи Батиста бежал в Санто-Доминго. («Представляешь, там он сразу позвонил своему послу, а тот надрался и спит. Наш ему: «Я президент Батиста», а тот «Катись 442

ни i.iлыпс».— «Да сказано, я президент»! — «Пошел ты со своими «очками!»...) А потом произошло превращение элементов. II» i. не ртуть обратилась в золото, это что — цвет хаки превратим в оливковый, как форма у мятежников. Кубинская буржу- 11ИИ мгновенно стала революционной. Все, кому прекрасно । ||ло< ь при прежнем режиме, забыли прошлое, напала амнезия, г .нч у тгх, кто помнит, быть может, свое имя, но ведать не ведает, он делал раньше, в жизни, такой далекой от теперешнего. >|ц люди забыли о прежнем своем пути, не вспоминали, а порно славили революцию. Все захотели вдруг подольститься к г» вождям, пролезть к ним, оказать им услуги. Однако через нг< колько месяцев убедились, что вожди эти непробиваемы, не । дышат их лести, не замечают искательств. Те, кто привыкли ш<1да быть на первых местах, все больше ощущали, что их < чи киот чужими, неуместными, ненужными, а может—и вредными, словно гусениц, поедающих плод. «Долго они не продержат- । и, говорили разочарованные.—У них нет ни финансового, ни политического опыта». Никто не мог понять, почему они (так их и называли в нашем мире) не принимают приглашений, не ходят в клубы, не замечают прелести банкетов, вкуса ликеров, красоты । в< тскнх дам, хотя так долго жили в бедности. «Честные они, что н ’. > — говорил один из бывших, взяточник и шутник, нажившийся несколько лет назад за счет государства самым бессове- < м образом. Зато эти неподкупные они, эти оскорбительно < уровне люди, не считавшиеся с тем, что мы привыкли ладить с властями, обладали удивительным даром: их любил народ. ()i ромные толпы шли на площадь Революции, к балкону Прави- ic лиственного дворца—да куда угодно, чтобы услышать голос Фиделя Кастро и тех, кто делил с ним подпольную или вооруженную борьбу. Этих поддерживали люди, не имевшие прежде никакого отношения к политике. «У нас уже говорят о коммунизме,—сказала Тереса.— Ты подумай! После всего, что мы о нем годами читали в «Дйарио де ла Марина». Нет частных пляжей, и мамаши боятся, что «черномазые» пойдут в частные школы насиловать их доченек. Ах, цветные среди благородных девиц! Ах, конец света! Как будто мы сами такие уж арийцы... или, на тетином изящном языке, «кавказская раса». Да мой нра-пра... в общем, в четвертом или пятом колене, бил в барабан. Остался один шаг до всего прочего: распределят женщин, спалят храмы, осквернят монастыри, заберут из дому детей, надругаются над семейным очагом, отменят деньги и банки, твой шкаф —мой, моя кровать—твоя, ложись с моей женой... Воцарится чернь, и 443

все полетит кувырком... Словом, можешь представить, сам их знаешь. Слушай, а чего мы тут сидим? Пошли наверх, там удобнее». Мы взяли бокалы, лед, бутылку виски и проникли в покои моей прославленной тети. Восьмиугольный склеп, предназначенный для ее личных нужд, казался печальным, как ниша без статуи, а биде было в чехле, словно мебель в европейском замке, когда хозяева путешествуют. «Бог умер»,— сказал я, припомнив Ницше. И впрямь, ощущение было такое, будто кто-то огромный, как титан Тьеполо, умер здесь, в зеленоватом сумраке. Тетины покои стали мрачными, как храм, где побывали иконоборцы, или зала аудиенций после казни короля. Мне захотелось поглядеть, хранится ли еще в старинном столике щепка от гильотины, на которой обезглавили Марию Антуанетту (я видел эту щепку, когда искал револьвер с перламутровой инкрустацией в тот вечер, переменивший мою судьбу). «Нет, увезла,— сказала Тереса.— Всегда возит с собой, как талисман».— «Надеюсь, он не принесет беды».— «Уже принес,— сказала она и засмеялась.— Первого января пятьдесят девятого года. А вот и непорочное ложе»,— она зажгла свет в спальне. «Так уж и непорочное?» — «Не