Камень и боль - Карел Шульц

— Пострадал из-за меня, говоришь? Но другие тоже страдали. Что же, мне награждать всех, не глядя на то, что они умеют, и если даже стараются меня провести? Каждому полагается плата за то, что он страдал, верил в меня, желал моей власти? Разве понтификат мой — только удобный, надежный приют и всегда накрытый стол для тех, что желают снять богатый урожай со своей прежней веры в меня? А как они в меня верили? Прятались, пока я воевал. А теперь пускай воротятся времена Александра, и я, им в награду, покупай девок и продавай алтари? Позвал я Сангалло. Вот, говорю, у тебя теперь развязаны руки для работы, живи свободно в моей приязни и твори! Больше никто не будет тебя преследовать. Тебе поручено дело, благодаря которому ты станешь бессмертным… Вот моя награда. За что же ты меня коришь, Микеланджело? Он оказался слаб, провалил дело, проиграл Браманте и опротивел мне. Оттого что, поверженный, не дрался, как подобает мужу, до последней капли крови, в пыли, на коленях — да, хоть в пыли, на коленях, но отстаивая последнюю честь: честь доблестной гибели, а бежал, скрылся, изгнал самого себя. И ради такого человека ты теперь отказываешь мне в просьбе?

— Я знаком с чертежами маэстро Джулиано, — ответил Микеланджело. — Он показывал мне, перед тем как отдать вашей святости. Это был хороший христианский храм, прекрасный храм получился бы.

— Знаешь, что это было? — воскликнул папа. — Брунеллески ваш это был, вот что! Постоянный образец для Сангалло, всегдашний Брунеллески! Но я хочу уже большего, и все мы хотим большего! Почему вы, надменные флорентийцы, не хотите хоть раз признаться, что живете одним прошлым своих мастеров и давно уже превзойдены! Понимаешь, что это было? Правда, хороший, христианский храм, такой же, пожалуй, как его Санта-Мария-делле-Карчери там, у вас. Все, как у вас там: Брунеллески и Санта-Мария-делле-Карчери. Но для Рима, для моего Рима этого недостаточно. Ты ведь знаешь, чего я хочу, к чему стремлюсь: базилика всего человечества, гигантское здание, такое гигантское и величественное, как сама церковь. Творение безмерное, которое я передам вечности.

Старик быстро наклонился над рундучком, взял несколько листов и развернул их перед Микеланджело.

— Смотри! Смотри! Это Браманте!

И Микеланджело с первого взгляда постиг всю слабость Сангалло и торжество Браманте. Теперь он понял, почему старый маэстро Джулиано не стал дожидаться вечера, а уехал во Флоренцию по самой жаре, глотая посрамленье и пыль. Микеланджело стал не спеша разворачивать новые и новые листы, рассматривать их. И видел в духе.

Вот базилика построена, усилия по выведению свода и стен завершены, отделка не имеет себе равных. Эта каменная сокровищница молитв и богослужений стоит, не зыблемая ни бурями грядущих веков, ни разливами крови, ни пожарами войн. Метлы божьего гнева не прикасаются к ней, ангел карающий обходит ее. Волны погибели с грохотом откатываются от ее стен, и она, белая, ослепительная, озаряет все царства земные. И видел он неоглядные толпы языков, несчетные поколенья, неизмеримые множества, смиренно паломничающие к этому дворцу бога и грядущих понтификатов. Паломническое пенье гудит без отзвуков. Слова дробятся в песнопеньях, взаимно друг друга проникающих. И вдруг он видит, как эти толпы сбиваются с дороги. Блуждают. Стремятся к алтарю св. Петра и не могут найти. Видел, как они бродят, растерянные, по капеллам, а пути в главный неф нигде нету. Он опять развернул некоторые листы и принялся внимательно рассматривать, ошеломленный этим открытием. Он слышал, как волны толп, катящиеся, как в море, разбиваются о стены, отступают, вновь кидаются на стены и вновь оказываются отброшенными. Центр храма высится сам по себе, резко отграниченный, без всякой связи с капеллами. И капеллы тоже — совершенно самостоятельные здания, прилепленные с четырех сторон света, от них нет пути к центру, розе искупления. Храм… это Христос, и с давних пор строители, молясь своим творчеством, всегда строили храмы в форме креста или распятого тела. А Брамантовы ротонды всегда нарушали эту стародавнюю каменную молитву. Одним из его изобретений было также воскрешение круглых античных храмов, приспособленных к христианскому культу. Но храм… это Христос, и нарушение канона здесь всегда мстит за себя. Свод перестает быть образом надежды и жажды рая, плиты пола — смиреньем, алтарь — головой, а боковые нефы распятыми, пригвожденными руками. И здесь — та же месть. Независимые друг от друга капеллы — словно шляпки крепко вбитых гвоздей. Округлость центрального собора — даже не античный периптер, и здесь тоже — уход за пределы того, что задумано строителем, получилось нечто большее. Этот круг — терновый венец.

Микеланджело молча сложил планы обратно на рундучок, выпрямился. Пронзительный, острый взгляд Юлия следит за его медленными движеньями.

— Много гробниц святых придется закрыть и разобрать, — промолвил Микеланджело, стесненный этим взглядом.

— Я перенесу их в другое место, — ответил папа.

— Гробница святого папы — апостола Петра — бесцеремонно сдвинута.

— Этого не допущу, — сказал папа.

— Фасад обернут вокруг храма, нет места для хоров, эти четыре рукава ни капеллы, ни хоры, ни нефы.

— Но они прекрасны, великолепны, — возразил папа.

Микеланджело склонил голову и медленно промолвил:

— Нигде нет креста, Браманте не поставил креста.

— Я поставлю сам, — сказал папа.

Тут Микеланджело молча отошел, а старик крикнул ему вслед:

— Ты все еще перечишь мне?

— Я не перечу вашей святости, — возразил Микеланджело, — я всегда хотел исполнять ваши желанья. Но до сих пор никогда не работал по команде и вот так — без подготовки…

— У меня будешь работать по команде, — ответил Юлий. — И все у тебя приготовлено, даже отговорки. Или хочешь быть тоже, как… как остальные?

— Никогда я не хотел быть, как остальные, — воскликнул Микеланджело. Я всегда давал отпор этим остальным. Всегда воевал с ними. Мрамором, камнем. Доказательство этого — мой "Давид". Я иду один, как он, всегда против остальных. Один, совсем один.

Юлий минуту молчал. Потом, сев и сложив руки на своих худых коленях, промолвил:

— Что знаешь ты об одиночестве…

Голос его — чужой. Словно старик обращался с этими словами к самому себе. И ответил себе молчаньем. Только рука его, медленно поднявшаяся от разбитых долгими молитвенными преклонениями колен к без устали горящим глазам, говорили вместо слов. Но, вспомнив о юноше, он кривит губы в усмешку.

— Ты был в Каррарских горах, но там нет одиночества.

— Там нет ничего, кроме одиночества, — ответил Микеланджело. — Там мне больше всего хотелось работать. Если б я мог там остаться, так создал бы совершенное. Над мрамором — тишина. Высокое звездное небо над мраморными горами, по тропинкам которых я бродил без проводников и без отдыха. Слушал, как отовсюду говорит камень, и это было одиночество — камня и мое. Там я испытал страстное желание создавать гигантские статуи из этих гор, огромные фигуры, которые было бы видно издалека, как когда-то ваятель Дейнократ хотел превратить целую гору Афон в статую своего обожаемого Александра Великого. Вонзить резец в эти скалы, огласить всю горную цепь ударами своего молотка, высечь фигуры гигантов, идущих мраморной поступью по облакам, превратить горные пики в статуи. Но я не мог. Почему?

— Существуют не только горы, — ответил папа. Он расправил высохшей рукой складки своей мантии. — Есть еще бездны. Понимаешь? Вопрос не в том, чтоб овладеть горами, сперва надо овладеть безднами, а не то у тебя все рухнет, и бездна поглотит и гору, и твое созданье. Ты боишься глубин? Привыкай к ним, чтоб не знать головокруженья. Бедный! Ты видел их только в пустыне выжженных Каррарских гор, там, среди природы. Но на безлюдье невозможно быть одному. Среди природы много такого, с чем приходится все время говорить, и для человека, живущего духом, для святого самое желанное место бесед — пустыня. Только среди людей можно быть одному, совершенно, совсем одному. И величайшие бездны — не там. Они здесь. Овладей ими.

— Я много думал о безднах, — ответил Микеланджело. — Но они были подо мной. Я шагал всегда выше.

Папа улыбнулся. Улыбка его вонзилась в Микеланджело двумя остриями: насмешкой и снисходительностью.

— Всегда шагал выше, — резко повторил Микеланджело.

— А я наклоняюсь к ним, — сказал папа.

Тишина. Микеланджело взглянул неуверенно, вопросительно.

— Ими не овладеешь, убегая, — продолжал Юлий, и тонкая улыбка написала на пергаментном лице его больше, чем говорят слова. — И не убежишь от них, забравшись куда-то ввысь. Бездны кричат. Об этом говорится в Писании, надо бы тебе знать. И голос их слышен, хоть на самую высокую гору убеги. Крик их заглушает удары твоего резца, и это нечто такое, с чем тебе никогда не справиться. Ты — должник гор? Но и должник бездн. Ты взыскуешь вершин? Но не забывай и глубин! И тут и там найдешь одиночество — есть одиночество бездн и одиночество гор. То и другое — в человеке. Ты так полон гордыни, что хочешь бежать людей? А сказал, что воюешь. Чем? Бегством? Так — не сделаешься властелином. А я схожу к ним вниз. Спускаюсь настолько вглубь, чтоб они знали, что я — среди них. Только таким путем владею я не только безднами, но и горами.