Легенды Западного побережья (сборник) - Урсула Ле Гуин

– Погодите! – закричала я. – Погодите! А как же я?

Они даже не обернулись. Шлюпки быстро исчезли в клубящейся мгле, и в ледяной воде теперь виднелись только дельфины. Я снова взобралась повыше и стала смотреть в морской простор, надеясь невооруженным глазом заметить хоть какую-то помощь. Карабкаясь по ледяным торосам, я думала о Питере Пэне и о том, как он сказал на своей скале: «Умереть – вот будет самое большое приключение на свете!» Во всяком случае, я эти его слова запомнила именно так. Я всегда считала, что это очень смелое заявление и что вот так конструктивно воспринимать смерть – пожалуй, единственно правильный выход. Но в данный момент мне отчего-то совсем не хотелось размышлять, насколько прав был Питер Пэн. В данный момент мне хотелось одного: вернуться в гостиницу АПИМа. Но, увы, с вершины айсберга я, естественно, никакой гостиницы разглядеть не смогла. Я видела лишь серое море, дельфинов в белых шапочках, серый туман, тяжелые тучи и медленно сгущавшуюся тьму.

А ведь раньше все менялось очень быстро, превращаясь во что-нибудь совершенно другое, думала я. Почему бы и сейчас этому айсбергу не превратиться в пшеничное поле, или нефтеочистительную станцию, или, на худой конец, писсуар? Почему я вдруг так здесь застряла? Неужели ничего нельзя с этим поделать? Стукнуть, например, кулаком (или топнуть ногой) и заявить: «Я хочу оказаться в Канзасе!»? Что, собственно, происходит с этим НЕПРАВИЛЬНЫМ миром? Вот уж действительно, мир из волшебной сказки! Ноги у меня совершенно закоченели, и только липкая корка бывшего томатного супа предохраняла мою одежду от полного обледенения на пронизывающем ветру, свистевшем над айсбергом. Нет, поняла я, надо двигаться, иначе замерзнешь. Надо что-то делать. И я принялась рыть во льду пещерку, руками и каблуками откалывая кусочки льда, отбрасывая более мелкие и расшатывая те, которые могла расшатать и вытащить целиком. Летевшие в разные стороны осколки льда над морем были удивительно похожи на чаек или на бабочек. Это дивное зрелище очень мне помогло, немного меня успокоив, потому что я уже настолько разозлилась, что покраснела от гнева и стала погружаться в лед, точно раскаленная докрасна кочерга, и айсберг стал таять вокруг меня, исходя паром и слабо шипя. И тут я заорала на пару каких-то бледных идиотов, которые зачем-то принялись поспешно стягивать с меня длинные перчатки и чулки: «Какого черта! Чем это вы занимаетесь?»

Они ужасно растерялись и встревожились. Они боялись, что я либо сошла с ума, либо подам на них в суд. Они, видимо, боялись также, что я буду рассказывать всякие гадости о мире Унни в других мирах. Они никак не могли понять, что стряслось с их «кубом ВР», хотя их виртуальная программа явно дала сбой. В итоге им пришлось позвать главного программиста.

Когда он явился – на нем были только синие плавки и очки в роговой оправе, – то едва взглянул на «куб» и сразу заявил, что «машина в полном порядке», а «конфузия», приключившаяся со мной, произошла в результате несчастного случая, точнее, весьма необычного частичного перекрывания частот компьютера неким ментальным излучением (видимо, моим собственным). Он назвал это «аномалией» и «эффектом сопротивления». Тон у него был обвиняющий. Я тут же снова взбеленилась и заявила ему, что если этот чертов куб как следует не отлажен, то нечего винить в этом меня; пусть лучше либо починят его, либо навсегда выключат и позволят туристам получать свой собственный опыт от общения с прекрасным Унни, сколь бы «аномальной» или «сопротивляющейся» ни была ментальность этих туристов.

На шум явился менеджер отеля и оказался женщиной, тяжеловесной, белокожей, рыжеволосой и совершенно голой, но в башмаках. На клерках были коротенькие мини и все те же тяжеленные башмаки. Особа, пылесосившая вестибюль, казалась издали просто ходячим ворохом юбок, штанов, жакетов, шарфов и вуалей. Оказалось, что чем выше ранг местного служащего, тем меньше он носит одежды. Впрочем, теперь меня их фольклорные и культурные традиции совершенно не интересовали. Я гневно посмотрела на менеджера. Она фальшиво пресмыкалась и даже попыталась заключить со мной нечто вроде сделки, содержавшей одновременно и извинение, и угрозу по принципу «бери, что тебе предлагают, а то хуже будет». К этому часто прибегают подобные люди. Она заявила, что мне не придется платить за проживание в любой гостинице Унни; у меня будет бесплатный проезд по железной дороге в живописную Джей!му, бесплатные билеты во все музеи, в цирк, на фабрику сосисок – в общем, все, что я захочу, и она машинально начала перечислять то, чего я могу захотеть, но я прервала ее. Нет, спасибо, сказала я, с меня довольно, и я покидаю мир Унни прямо сейчас, потому что мне еще нужно успеть на свой рейс до Мемфиса.

– Как это? – спросила менеджер с неприятной улыбкой.

И тут волна ужаса окатила меня, точно я все еще находилась на подтаявшем айсберге; смертный холод сковал мое тело, не давая дышать, парализуя мысли.

Я, конечно, знала, как я попала в мир Унни. Точно так же, как и другие миры – благодаря долгому ожиданию в аэропорте.

Но аэропорт-то находился в МОЕМ мире! И я понятия не имела, КАК ТУДА ВЕРНУТЬСЯ!

Мне показалось, что я сейчас умру.

Но, к счастью, менеджер была только рада от меня поскорее избавиться. А то, что мой трансломат перевел как вопрос «Как это?», на самом деле было фразой в сослагательном наклонении «Как это печально!», которую мясистые сердито поджатые губы рыжеволосой дамы произнесли недостаточно четко. Мой же трусливый разум, восприняв неверный сигнал, чуть не отключился и в итоге все перепутал в моей памяти – так простой страх заставляет порой позабыть хорошо знакомое и вполне конкретное имя (да еще в такой ситуации, когда ты должна этого человека кому-то представить).

– Зал ожидания вон там, – сухо сообщила мне менеджер и проводила меня назад через вестибюль к нужной двери. Ее голые ляжки при этом тяжело и неприязненно подрагивали.

Разумеется, все гостиницы и отели АПИМа тоже имеют зал ожидания. Он в точности такой же, как в аэропортах. Там тоже рядами стоят пластиковые стулья, ножки которых привинчены к полу, такой же ужасный ресторан, который вечно закрыт, хотя оттуда так и разит несвежим говяжьим жиром, и рядом с вами на точно таком же стуле сидит, естественно, совершенно тухлого вида сосед с насморочным носом. На стене точно такой же дисплей, где мелькают номера рейсов и где очень трудно отыскать тот, что нужен именно тебе. Но стоит тебе отыскать его номер среди тысячи прочих, указанных в списке, как тут же меняется номер нужного коридора, а это означает, что в случае чего бежать придется совсем в другом направлении. В общем, ты начинаешь ужасно нервничать – и вдруг снова оказываешься не в каком-то ином мире, а в аэропорту Денвера и сидишь, ожидая пересадки, на пластиковом стуле, привинченном к полу, рядом с толстым флегматичным мужчиной, читающим журнал под названием «Ваш удачный процент», а вокруг воняет несвежим говяжьим салом, рядом орет двухлетний малыш, вопли которого перекрывает невероятно усиленный динамиками гнусавый женский голос. Стоит мне услышать этот голос, и я тут же вижу перед собой тяжеловесную белокожую рыжеволосую особу, совершенно обнаженную, но в грубых башмаках, провозглашающую, что «рейс четыр... ...десят» до Мемфиса отменен.

Я страшно обрадовалась возвращению в свой собственный мир. Мне больше не хотелось идти на восток. Мне хотелось лететь на запад. Я обнаружила в списке подходящий рейс в прекрасный и абсолютно нормальный город Лос-Анджелес и тут же отправилась туда. В отеле я налила полную ванну очень горячей воды и долго в ней валялась. Я знаю, люди порой умирают от сердечного приступа в такой горячей воде, но в тот раз я все же решила рискнуть.

Примечания

1

REM, rapid eye movement (англ.) – буквально означает «быстрое движение глаз».

2

Седер – торжественный обед, который жители Израиля устраивают обычно в первую ночь после еврейской Пасхи.