Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

Раубич-младший не хотел ничего слушать. У него дрожали ноздри.

— Кто вам позволил произносить семейное имя моей сестры?! Я запрещаю вам это! Я запрещаю вам встречаться с нею. Запре­щаю подходить к ней.

Он сорвался и делал невозможной всякую попытку примире­ния.

— Не смейте, князь. Даже одним своим присутствием вы пач­каете чистых и невинных девушек.

Это было уж слишком.

— Вы забылись, сударь, — сказал Алесь. — Не переступайте границы, не заставляйте меня забыть о своей любви.

Франс измерил его презрительным взглядом, взял Наталю за руку и повел домой.

А в доме Наталя закатила Майке и Франсу скандал. Топала но­гами, плакала и кричала:

— Гадкая, злая! — плакала Наталя. — И ты гадкий, злой, не­добрый!

Ее наказали, отправив спать. Но девочка не просила прощения, а топала ногами и пронзительно вопила:

— Он хороший, хороший! Я знаю, что он хороший!

И этот умоляющий крик был последней попыткой защитить Алеся в доме Раубичей.

Пан Юрий перестал здороваться с Ярошем. Вчерашние соседи, друзья, почти родственники, стали врагами.

...На Алеся нашло. В один из мартовских дней его принимали в Дворянский клуб, а значит, он должен был выступить с традицион­ной вступительной речью. Тема речи была вольной, и он избрал: «Значение клуба для членов общества, и как я мыслю себя в нем». И это удивило, но против темы не спорят.

Речь была почти подготовлена, когда случилась история с Май­кой. И Алесь сломал уже готовую речь, такой она казалась пре­сной для безмерного гнева, который душил его. Он решил не го­товиться заново, и сказать прямо то, что думает.

...Зал был полон. Дворяне сидели за столами, которые ломились от вина и блюд (старый Вежа никогда не скупился). Алесь обводил глазами собрание: в конце огромного зала трудно было узнать людей в лицо, но он видел Ходанских, Бискуповичей, Раткевича, отца, деда, Брониборского, Мнишека — весь этот свет, который он знал и которому сейчас должен был говорить.

В черном фраке, с бокалом в руке, Алесь ждал, пока утихнет шум, рожденный словами председателя и его именем. Наконец стало тихо.

— С некоторой опрометчивостью я избрал своей теме назва­ние «Значение клуба для общества». Но чем более я думал на эту тему, готовя свой speech, тем больше было мое недоумение. Дело в том, что у нас нет клубов в общепринятом, западном, англий­ском смысле этого слова. У них клуб — это собрание мужчин, объединенных общим происхождением, общими взглядами на по­литику. Это, наконец, и собрание мужчин, объединенных патрио­тизмом, твердым пониманием того, кто они такие. Возможно, я идеализирую, даже определенно так, ведь люди всюду люди, но цель существования клубов там именно такова.

Он видел настороженные и заинтересованные лица. Потому что само звучание этих слов было необычно для вступительной речи. Это не были французские, польские или какие-либо другие слова. Это был тот язык, на котором все эти люди говорили со слугами в доме, с мелкой шляхтой — при встрече, с крестьяна­ми — на поле и который, однако, никто, кроме единиц, считав­шихся чудаками, не употреблял при спичах.

Под потолком огромного зала звучал мягкий, как ручеек, пе­вучий, как голос птицы в росных кустарниках, гибкий и твердый одновременно, лаконичный язык. Звучал впервые за много лет.

Он еще немного запинался на абстрактных понятиях, брал их отсюда и оттуда, меняя их звучание на здешний лад, но справлялся с этим, и рокотал и лился. И он был как характер. Казалось, без­вольный от излишней мягкости, он внезапно выдавал свое, скры­тое для всех, железное мужество и силу, а потом, показав ее и словно застыдившись, бил, как перепелка во ржи, как соловей в кустарниках. Кажется, нежно, а попробуй не услышать даже за версту. «Эль» было как мед, «где» звенело хрусталем, мягкое «с» было как короткое, сонное теньканье синички в гнезде. А рядом с этим рокотало, как горошина в свистке, «эр» и долго, певуче и открыто звучали гласные. Придыхало «гэ», так ласково, что, ка­залось, это мать дышит на лобик младенцу, чтобы тот прекратил видеть плохой сон.

И к нему можно было прислушиваться, как к музыке, словно в белой дурманящей черемухе бесконечно бил, бил, бил соловьиный гром.

Этим языком и над этим столом говорили сейчас суровые слова.

— Клубы существуют у нас не для политики, не для грез о сча­стье, так как две эти дамы — редкие гости под нашими крышами. Они существуют у нас для карточной игры, для разговоров об охоте, о том, чей рысак более машистый, чья выжлица более чуткая. И еще для пьянок, где спорят о танцовщицах, вине и о тех же псах.

Вежа по обыкновению прикрыл ладонями лицо. Между рас­ставленных пальцев блестел хитрый глаз. Наивное и задиристое лицо отца словно приглашало: «Дай им, дай». Вежа очень страдал за внука. Он тоже слышал все и настолько заелся на Раубичей за нежелание разобраться, за то, что отвернулись, а на всех дво­рян — за обман, что сейчас первым отказался бы мириться.

— Я знаю, большинство из вас глубоко печалится, глядя на та­кое падение. Но что из того, если мы не противодействуем ему?!

Алесь увидел ироническую усмешку старого Ходанского, глаза Ильи и понял, что не простит себе, если действительно не «даст».

— Есть, видимо, и такие, кому все это по нраву. Их бесприн­ципность близка к всеядности, их молчание — к подлости. Приме­ром этому могут быть сплетни. Обижаться на них нельзя. Просто потому, что на мелких людишек не обижаются, их — презирают. Но остается чувство глубокого недоумения, как такие слизни мо­гут существовать в обществе, как оно их терпит и как они сами могут жить, такие. Так вот для чего им клубы. И если клуб — со­брание мужчин, то мужчины ли они?

Илья сжал рот. И по неуловимому движению губ, по тому, что стрела, видимо, попала в цель, Алесь почти убедился: он.

— Так вот, клуб — собрание мужчин, почти одинаковых по происхождению, объединенных общими взглядами на политику, на счастье всех людей, на то, какими методами надо добиваться этого счастья. Происхождение у нас одно — приднепровское, бе­лорусское. Мы более или менее плохо знаем деяния наших пред­ков — и забываем их на каждом шагу, мы клянемся именем Ве­ликой Реки — и плюем в ее воду. Мы люди — и мы забываем заповедь братства, потому что мы эгоисты. Одни из нас при­способились,