Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

тоже из Питера. Уголки его губ поползли вниз, а брови – вверх. Автор письма не расщедрился на приветствия.

«„Гнев Самаритянина“ вернулся в издательство. Даем последний шанс. Срок – до 25 ноября 1999 года. Любая! Книга! „Лабрис“! Ты знаешь, что случается с предателями!»

Коля хохотнул удивленно. Он представил бездельника с берегов Невы, тролля из доинтернетовской эпохи, хихикающего над печатной машинкой, остроумно издевающегося над провинциальным книгочеем. Но следом, отхлебнув чай, Коля представил взбешенного человечка в полутемном грязном помещении, заваленном заплесневелыми томами. Человечек втыкает окровавленные пальцы в клавиши и скрежещет зубами.

Кем бы ни был автор посланий, хохмачом или идиотом, он заинтриговал Колю. Бумажку, извлеченную из третьего лабрисовского конверта, усеивали пятна, точно на ней чистили рыбу. В центре помещалось всего две строки.

«Вонючий предатель. Ты с позором изгнан из рядов Межгалактических наемников».

Бесславный финал! Коля прыснул от смеха, заржал и недоверчиво покачал головой. Он уважал абсурдные ситуации, а титул «вонючий предатель», которым своего подписчика наградил книжный клуб, был верхом абсурда. Нужно сфотографировать для Лары с Никитой. Вон полюбуйтесь на эсэмэмщиков девяностых.

Усмехаясь, Коля вынул из коробки последний конверт, расцарапанный школярским почерком: Н. Поликарпову с «Мельмота Скитальца». Растягивая удовольствие, он открыл в телефоне браузер и вбил в поисковую строку название издательства. Выяснил, что «Лабрис» потчевал читателей детективами, фантастикой и женскими романами с девяносто первого по две тысячи первый год. Повременил бы Коля с переездом, и обязательства снялись бы с него автоматически.

Он сузил запрос, но слова «Лабрис» и «угрозы» совпадали лишь в контексте аннотаций к книгам.

Допив чай, Коля взялся за четвертое письмо. Его глаза расширились.

«неуважаемый предатл крыса гроссадмрла гершака говно пиявцев ты бушь на казан. сначала мы убьем твого лучего друга потом твого оца потом мать потом всех кого ты люшь. это буит как нешчастные случаи. толкчи. тебя мы убьем когда ты бушь молит о смрти. жди нас и дрожи.

межглактические наемники».

Коля перечитал этот безграмотный бред снова и кивнул: ну конечно! Издательство не имело к корреспонденции отношения, по крайней мере не имело отношения к трем последним письмам. Их сочинили малолетки, прознавшие, что Коля состоит в книжном клубе. Элементарно, они сами были фанатами наемников и решили приколоться над соседом. Покатывались со смеху, подсовывая конверты в почтовый ящик, воображая реакцию адресата. Только вот адресат прочел письма спустя двадцать лет.

– Умно, – оценил Коля.

Вонючий предатель… Убьем твоего отца…

Коля надеялся, что выросшим малолеткам достались такие же дети, какими были они сами.

Убьем отца…

Жутковатое совпадение – вчера похоронили – лизнуло кожу холодком. Чушь какая-то! Коля энергично убрал со стола, вымыл посуду, оделся и звякнул маме. Та не отвечала: как всегда, наклацала, включила беззвучный режим.

Перезвонит.

Коля обулся, сбежал по лестнице, бросил «драсьте» бабке-лавочнице и зашагал по крошащимся плитам. Квадраты изолированных дворов кутались в зелень, чирикали воробьи, из шашлычной Верка Сердючка пела, что все будет хорошо. Но Колю, вопреки заверениям птиц и трансвеститов, охватила иррациональная тревога.

Это будут несчастные случаи. Как несчастные случаи.

И дальше странное слово…

Коля на ходу достал письмо, непонятно зачем сунутое в карман.

«Толкчи». Верно, имелось в виду «молчи».

Или «толчки». У Коли заныло в животе. Несчастные случаи. Толчки.

Могли ли отца толкнуть?

«Очнись! – осадил внутренний голос, и был абсолютно прав. – Речь идет о дурацкой шалости двадцатилетней давности. О шпане, которой теперь за тридцать, как и тебе, фантазер».

И все же…

Он шагал вдоль стадиона. За деревьями слева вырисовывались руины недостроенной спортивной школы, там маленький Коля часто играл с приятелем Русиком. Оба хотели быть капитаном Самаритянином и, чтобы не ссориться, выбирали в аватары Кита Кросса и Рикптоса. Русик был Кроссом, Рикптосом – Коля.

«Что – „все же“, дурень? – отрезвлял голос разума. – Написано же – сначала убьет твоего лучшего друга. Много ты друзей похоронил? Аж ни одного, слава богу».

«Ладно, признаю́, загнался».

Коля взъерошил волосы. Переключил мысли с выведшей из равновесия записки на друга детства. Накануне он спросил о Русике, но мама развела руками: не в курсе. Как это часто бывает, дружба, длившаяся с дошкольного возраста, не пережила пубертатного периода. Белобрысый Русик растворился в потоке дней, стал призраком, заключенным в прямоугольник пленочной фотографии.

Так, может, провести спиритический сеанс? То-то он обалдеет – если, конечно, не переехал. Посмеемся над угрозами в стиле межгалактических наемников, потрещим десять минут. Вряд ли общих тем хватит на дольше.

Коля безошибочно идентифицировал девятиэтажку Русика. В приподнятом настроении пересек двор. Бабка – зеркальное отражение той, что томилась на лавке у подъезда Колиной мамы, – сплюнула в ладонь шелуху от семечек.

– Как ты говоришь, любезный?

– Руслан Павлюк, – повторил Коля громко. – На восьмом этаже квартира.

– А! Руслан! Жил здесь, да.

– Уже не живет, – покивал Коля.

– Не живет, любезный. Помер он.

– Помер… – У Коли екнуло сердце.

– С балкона выпал, – поделилась бабка.

– Убил себя? – Коля побледнел.

– А кто ж ведает? Нюрка, вдова его, не верит в самоубийство, мне говорила, мол, только наладилось все, погасили кредиты, сын из армии пришел. Нюрка на кухне была, а он – бух!

Шишковатый палец прочертил линию от верхних балконов к земле. Коля сглотнул слюну, чуть горьковатую, как известия о смерти людей, о которых не вспоминал годами.

– Ты следующий, – сказала бабка, глядя на Колю из-под платка.

– А? – моргнул он.

– Ты следователь, говорю?

– Нет… я… а в каком году это случилось?

– На прошлой неделе, любезный. В тот четверг схоронили.

«Ты же отдаешь себе отчет, что это совпадение?» Внутренний голос звучал деликатно. Коля шел под шелестящими кронами каштанов, ветер поднимал пыль на пустыре. «Папе было семьдесят. В семьдесят люди падают с лестниц. И ситуации Русика ты не знаешь».

Но расшалившаяся фантазия ошпаривала сюрреалистичными образами убийц, крадущихся в тени. Русик и папа погибли в течение нескольких дней. В порядке, предсказанном в письме.

«Ты сейчас серьезно? Если бы кто-то посторонний был в квартире Русика, его жена сказала бы полиции».

«потом мать потом всех кого ты люшь».

Ветер норовил вырвать бумажку из пальцев. Коля поддался увещевающему голосу, заставил себя мыслить здраво. Совпадение. Именно оно. Никто не вынашивает планов абсурдной мести два десятилетия. Не убивает из-за нарушенных правил книжного клуба. Это беллетристика. Смерть – она по-настоящему.

Коля выдохнул, не веря, что секунду назад готов был принять наиглупейшую версию о нанятых издательством киллерах, эстонских киллерах, как в анекдоте. Он перешел с нервной рысцы на вальяжный шаг, попытался вспомнить что-то хорошее, связанное