Литература как социальный институт: Сборник работ - Борис Владимирович Дубин

сюжетное ядро литературы о войне и исторических романов) объясняют чрезвычайно высокую их значимость и признание массовым читателем. Этому способствует предельная степень их проблематизации, ставящая носителей этих ценностей на грань уничтожения (ситуация войны). По материалам многих исследований, произведения о Великой Отечественной войне занимают в структуре массового чтения ведущее место. Так, например, в структуре чтения сельского населения они занимают 52%, исторические романы – 26%, о Гражданской войне – 18% (Книга и чтение в жизни советского села. С. 167). Следует подчеркнуть, что основную долю читаемых произведений составляют книги советских авторов – 80% (Там же). Нет ровно никаких оснований считать, что в ближайшем будущем это положение как-то изменится. Напротив, опыт говорит, что эти ценности в условиях динамичных процессов урбанизации становятся важнейшими интегративными механизмами межпоколенческих связей, придающими устойчивость всей системе социального воспроизводства. В большой степени этими же основаниями обусловливается успех и военной мемуаристики, не идущей ни в какое сравнение с прочими типами литературных воспоминаний. Необходимо добавить, что содержательная структура чтения весьма схожа и в городе и в селе: у массового читателя она крайне стабильна, как стабильна и сама система ценностей. Изменение ее, и весьма значительное, наблюдается лишь у специализированных групп, носителей гуманитарной культуры.

116

Cawelti J. Adventure, mystery, and romance: Formula stories as art and popular culture. Chicago; L., 1976. Р. 5.

117

Примером этому может служить предсказанное в конце 1960‐х гг. снижение деревенской тематики и переход ее к эпигонам – писателям массовой литературы. Так, высокие образцы «деревенской поэтики (В. Белов, В. Астафьев, Ф. Абрамов и некоторые др.) с их сложнейшей проблематикой культурной идентичности, историчности, насилия и т. д. стали в 1970‐х гг. референтной группой для «почвенников». Хотя круг читателей при этом и расширился, однако характер прочтения в связи с изменение страт, в которых они функционируют теперь, и учетом культуры этих слоев, их набора проблем, принципиально изменился: он существенно «адаптирован». В среде массового чтения произведения этого типа обращаются как эквивалентные романам, например, А. Калинина, П. Проскурина, Г. Маркова, В. Пикуля и др.

118

Стоит вспомнить хотя бы технику феноменологической деструкции определений реальности и ее описания, постоянно используемую Л. Н. Толстым (например, в сцене посещения оперы Наташей Ростовой или интерпретациях исторического процесса, категорий власти и т. п.), что так близко к методам современных этнометодологов. Ср.: Berger P. The problem of multiple realities: Alfred Schütz and Robert Musil // Phenomenology and sociology. Harmondsworth, 1978. Р. 343–367.

119

Подробнее см.: Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Идея «классики» и ее социальные функции // Проблемы социологии литературы за рубежом. М., 1983. С. 40–82.

120

Сведения о работах, в которых описываются и анализируются различные литературные формулы, см. в кн.: Книга, чтение, библиотека… С. 268–309, 345–362.

121

Конкретное произведение всегда представляет собой синтез различных тематических линий (ценностных механизмов), которые могут разрабатываться отдельно и преимущественно тем или иным жанром (хотя, конечно, ни один из них не может быть представлен как «чистая тема» и лишь в сочетании многих тем какая-то одна является доминирующей и образует специфику жанра). Дать типологическую схематику конфигурациям проблем как ценностно-нормативных образований и становится нашей задачей.

122

Различение аскриптивных, предписываемых и достижительных (achieving) характеристик и социальных ролей принципиально для социологии изменяющихся обществ. Предписываемые роли и статусы не меняются пожизненно (дворянин, француз или отец как социальные роли не могут быть заменены какой-либо другой ролью: если человек является французом или дедом, то он не может играть роль японца или сестры). Напротив, такие социальные роли, как профессиональные или статусно-иерархические, в открытых социальных системах становятся предметом личного достижения: индивид может быть инженером, премьер-министром, монахом, академиком, богачом, мужем и т. п. Социологически это различие обычно описывается как предписываемые и достижительские статусы, позиции и т. п., т. е. одни значения могут считаться допускающими и требующими собственной инструментализации и рационализации, другие – нет.

123

В кинематографе эта метафора обычно дается стереотипом общих планов «привольных» деревенских просторов, медленных панорам с березками, дорогой домой и т. п. Ср. также риторические функции таких понятий, как «отчий дом», «отчизна», «мать-Родина» и проч.

124

Эти компоненты литературных конструкций изредка узакониваются литературоведами как стереотипы «литературного формализма» (малоудачный этот термин в отношении подобных объектов принадлежит В. Сурвилло, критически анализировавшему повесть А. Калинина «Цыган» (Новый мир. 1964. № 8)). Следует, кроме того, отметить, что речь здесь идет не о своем автохтонном фольклоре и его значениях, а о вторичном, третичном или четвертичном «фольклоре», пришедшем вместе с французской галантной литературой и сохранившем античные, возрожденческие и иные слои.

125

Долгий В. М., Левада Ю. А., Левинсон А. Г. Урбанизация как социокультурный процесс. С. 28.

126

Это характерно только для массовой культуры, которую мы прежде всего имеем здесь в виду. Для высокой, книжной, письменной, элитарной культуры эти вопросы в значительной степени сняты на предшествующих стадиях культурного развития, они рационализированы другим образом. Например, в «Анне Карениной» Л. Толстого, где процессы модернизации России (железные дороги, массовые газеты, эмансипация и др.) рассматриваются через основной узел брачно-семейных отношений.

127

Сниженный вариант напряженности конфликта, вызванного смещением ролевых норм, часто определяет особую организацию литературного материала – комедию. См.: McLean A. American vaudeville as ritual. Lexington, 1965.

128

Культурные мигранты, разумеется, лишь используют значения, символы, представления, нормы, продуцируемые специализированными группами. Для них они выступают в качестве уже готовых культурных форм, релевантных и оцененных образов жизни, однако весьма часто наделяются смыслами и значениями, близкими к типологически предыдущим стадиям культуры. Литература, понятно, становится при этом одним из многих каналов репродукции и тиражирования соответствующих образцов и немыслима без функционирования других средств и систем социального взаимодействия. К последним, как уже говорилось, можно отнести кино, телевидение, печать, эстраду, моду, рекламу и другие формы символического действия и поведения.

129

Рене Кениг, анализируя подобную поэтику, указал на эпистемологические и философские основания принципиально той же базы позитивизма в науке и натурализма в искусстве, предполагающих одну общую позицию якобы «незаинтересованного» абсолютного, идентичного с божественным по своим методическим функциям и идеологическим возможностям наблюдателя. См.: König R. Die naturalistische Ästhetik in Frankreich und ihre Auflösung. Leipzig, 1931. П. Проскурин заявил на одном выступлении перед читателями в Государственной библиотеке СССР им. В. И. Ленина: «Я хочу показать конфликт между мужским и женским в России за последние 6 тысяч лет» (запись Л. Гудкова).

130

Коллективное, групповое начало, обнаруживаемое за поэтикой массовой литературы, свидетельствует об интенсивном процессе массовизации компонентов традиционной культуры, о превращении их в структуры массовой культуры. Демонстрируемые в литературных конструкциях, репрезентируемых ценностях и в самом способе репрезентации (а стало быть, воплощаемые в системе мотивации, временной организации, структуре поведения и т. п.) значения говорят о вытеснении и блокировке всякого личного произвола и субъективизма в определениях действительности. Учитывая характер восприятия, можно сказать, что массовый читатель читает одну и ту же книгу, например, структурируя романы и повести Л. Толстого как мелодраму, что, кстати, часто выражается в характере театральных постановок и экранизаций (см.: Аннинский Л. Лев Толстой и кинематограф. М., 1980. С. 123).

131

Вполне возможно, что вульгарный натурализм, претендующий на