Тайны Парижа - Понсон Террайль

– Марта… Марта… не подходите… Марта… простите меня… я сильно страдал… я раскаялся…

Но тень сделала еще шаг, и чья-то рука коснулась руки капитана.

– Как вы себя чувствуете? – произнес приятный, мелодичный голос, который сразу рассеял лихорадочный страх и бред, овладевшие Гектором Лембленом, и пробудил в то же время его воспоминания…

Капитан перестал кричать; он опустил поднятые руки и лежал неподвижно, приковав глаза к тени, очертания которой сделались теперь более ясны и потеряли свою фантастичность. В камине пламя вспыхнуло ярко и осветило комнату, так что капитан узнал Даму в черной перчатке.

Тогда ум его окончательно прояснился; он вспомнил все, и события одно за другим, начиная с самого его отъезда из Парижа под предлогом розыска шкатулки генерала до прибытия в Рювиньи, приезда майора Арлева и его спутницы, и потрясшего его кровавого отпечатка на стене, пронеслись перед ним… Но дальше капитан не помнил ничего.

Что же произошло потом?

О! Его гости, без сомнения, видели роковое доказательство его преступления… Они, конечно, все угадали, все узнали. Капитан не решался еще допустить третье предположение, что они могли дать знать о его преступлении правосудию. Однако человек, который только что дрожал от суеверного страха пред тенью, которую он принимал за призрак, вышедший из могилы; человек, видевший пред собою олицетворенное человеческое правосудие и желавший защитить себя от него, и которому казалось, что последние искры догоравшего огня в камине освещали орудие казни, – этот самый человек, за минуту бессильный и объятый страхом перед призраком, вдруг овладел собой, почувствовал прилив энергии и приготовился к ожесточенной борьбе, ставкой которой являлась его жизнь…

Вместо того, чтобы закричать и искать спасения в бегстве, капитан, наконец, убедившийся, что его гости, по меньшей мере, подозревают, если не уверены в его гнусном проступке, сразу вернул себе ясность мысли и хладнокровие, и у него явилась даже мысль разыграть роль безумного человека, истерзанного нравственными муками, который все забыл во время своего обморока; он обвел вокруг себя бессмысленным взором, только что пришедшего в себя больного.

– Кто говорит со мной? Кто вы? – спросил он наконец. Дама в черной перчатке снова подошла к камину, взяла свечу, зажгла ее о ночник и вернулась к кровати. Капитан увидел на ее губах грустную улыбку; глаза ее были печальны и нежны, а голос свеж, мелодичен и искренен.

– Как вы себя чувствуете? Лучше ли вам? – спросила она.

В этих простых словах звучало столько доброты и участия, что капитан вздрогнул и спросил себя, неужели женщина может смотреть так, как она смотрела на него, и говорить так, как она говорила с ним, с человеком, которого считает преступником.

И вдруг у него блеснула надежда, что, может быть, они не заметили кровавых следов и, приводя его в чувство, забыли о постели, шкатулке и не взглянули на стену.

Дама в черной перчатке поставила свечу на столик, взяла чашку, налила в нее питье из маленькой склянки, помешала ложкой и подала капитану.

– Выпейте, – сказала она с улыбкой.

В эту минуту Гектор Лемблен, который чувствовал то прилив сил, то слабость, сохранял полное присутствие духа и самообладание, так что с успехом мог продолжать разыгрывать роль человека, которому изменила память.

– Господи, Господи! – проговорил он. – Что случилось? Где я? Кто вы, сударыня?

– Выпейте сначала, – нежно и настойчиво повторила Дама в черной перчатке с улыбкой, которой никто не мог бы противостоять.

Он взял чашку, выпил и продолжал растерянно смотреть на нее.

– Вы спрашиваете меня, где вы? – сказала Дама в черной перчатке, садясь в кресло у изголовья кровати, – Вы у себя, в замке де Рювиньи.

– Ах! – произнес капитан голосом человека, напрасно старающегося разобраться в своих воспоминаниях.

– Я дочь покойного генерала, – продолжала молодая женщина, опуская голову, – приехала к вам с майором Арлевым.

И она прибавила взволнованным голосом, в котором звучало сочувствие:

– О, извините нас, мы страшно виноваты перед вами, майор и я, и хотя невольно, но мы поступили жестоко, потому что из-за несчастной шкатулки причинили вам страшное горе… Вы не могли справиться с собой… Не успели вы войти в комнату… как лишились чувств… и тогда мы все забыли, все бросили, чтоб помочь вам.

«Они ничего не знают», – подумал Гектор.

Тогда он схватился за голову и вскрикнул, чтобы заставить подумать, что память наконец вернулась к нему. Он прошептал глухим голосом:

– О Марта, Марта, я вас так любил!

Дама в черной перчатке взяла его руку и нежно пожала ее.

– Сударь… сударь… – сказала она таким нежным голосом, что он мог бы утешить человека, утратившего блаженство неба.

– О, простите меня, сударыня, вы добры… вы хотите утешить несчастного, лишившегося счастья и надежды, извините меня, что, пригласив вас в Рювиньи, я сделал вас свидетельницей тяжелого горя человека, ослабевшего, как ребенок; еще раз простите меня.

– Простить вас? – спросила она. – Нет, это мы должны просить у вас прощения… но ваше горе так тронуло нас, что мы постараемся заставить вас… хоть отчасти забыть его…

Легкий шум, раздавшийся за дверью, прервал слова Дамы в черной перчатке. Кто-то тихо постучал.

– Войдите! – проговорила она.

На пороге показался майор Арлев. Капитан подозрительно посмотрел на него, и в его взгляде можно было прочитать сильное волнение: видел ли майор или нет кровавый след?

Но русский дворянин приятно улыбался, и его красивое старческое лицо сияло довольством.

– А! Вот видите, мое дорогое дитя, – сказал он, войдя и обратившись сначала к Даме в черной перчатке, – что я был прав; я немножко сведущ в медицине; когда я служил на Кавказе, то вел знакомство с черкесскими знахарями и научился у них кое-чему. Ведь я вам говорил, что обморок капитана не будет иметь роковых последствий, а лекарство, которое я приготовил…

– Извините меня, майор, – перебил капитан, протягивая руку, – извините, что я сделал вас свидетелем моей слабости!

– О, пустяки, дорогой хозяин, – сказал майор.

– Завтра я буду лучше владеть собою, – прибавил капитан, силясь улыбнуться, – я обещаю вам это… я справлюсь с своим горем… и мы отыщем шкатулку.

– Хорошо, но в таком случае надо быть благоразумным, дорогой капитан, и так как я взялся быть вашим доктором, то вы должны немножко слушаться меня. Я дам вам еще ложку лекарства и затем предписываю покой, вы проспите часов пять или шесть; сон необходим.

– Постараюсь, – сказал капитан с покорностью ребенка.

– Мы оставим вас, – продолжал майор. – Ваш камердинер приготовил наши комнаты, и мы отправимся к себе. До свиданья…