Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

даже прикинуться писателем, который корпит над хоррор-романом. Представляю, что ответили бы мне на запрос «Мой герой испытывает жуткий голод, ест собак и людей, как ему быть, как излечиться?». Твой герой – ты и думай? Да, я был своим героем – я и думал.

Иногда я пытался сдерживаться. Это получалось плохо, потому что голод обитал не только в желудке – тогда бы я мог пересилить его, что-то решить, как-то справиться, во всяком случае, я тайно надеялся, что у меня на это хватило бы сил и мужества. Но голод атаковал мозг.

Я не мог думать ни о чем, кроме еды. Каждый предмет воскрешал в моей памяти полузабытые блюда. Изгиб спинок венских стульев в витрине мебельного магазина напоминал о шоколадных фигурках и узорах на тортах, цветастое платье на манекене – о филе утки с базиликом под корочкой из пармезана, с конфитом из сладких перцев на яблочной эмульсии, темневшая на асфальте лужа – о карпаччо из морских гребешков, черном ризотто и черной треске…

Я ежедневно худел – и так же ежедневно набирал вес. Кинокритик совершил ошибку, питаясь беляшами – а до этого, разумеется, котлетами, макаронами, салатами, кашей и что там мог найти в магазинах и забегаловках. Мертвая еда не насыщала. Она просто набивала желудок на пару минут – и рассеивалась там без следа, словно падала в какую-то черную дыру, будто я был какой-то червоточиной для ее телепортации из точки А в точку Б.

Живая еда – свежая, которая только что дышала и мыслила, – была совершенно другой. Она придавала силы и заглушала голод – пусть ненадолго, на час, на два, но заглушала, очищала разум и заставляла меня ужаснуться тому, что я делал. Но потом приходил голод, и все проваливалось в бездонную сосущую бездну.

Однажды в лифт со мной зашел мальчик. Лет семь – худенькие плечи оттягивал огромный рюкзак, мешок со сменкой бил по коленям. Незнакомый мне мальчик, не живший в нашем подъезде, – наверное, после школы решил заскочить к другу.

Уже заходя в лифт на первом этаже, я услышал домофонную трель открываемой двери подъезда и начал ожесточенно жать кнопку своего восьмого этажа. На мгновение у меня мелькнула мысль выскочить и идти пешком – я понимал, к чему может привести то, что я окажусь на пару минут запертым в лифте со свежим мясом, да еще и направляясь домой, где есть стол, ножи, духовка… Но я не успел.

В кабину шагнул мальчик. Килограммов тридцать вместе с одеждой и рюкзаком, тощенький, но свеженький. Кровь бросилась мне в лицо, желудок скрутило, голод вцепился в мозг.

– Здравствуйте, – сказал мальчик.

Я медленно кивнул. Что-либо ответить я не рискнул: боялся, что стоит мне лишь расцепить зубы, как голод метнет меня вперед, и я буду рвать и терзать это молодое, свежее мясо.

Мальчик помолчал. Дверь лифта закрылась.

– Мне на шестнадцатый, пожалуйста, – тихо произнес он, наверное, уже жалея, что зашел в кабину к этому странному дяденьке.

Кнопка шестнадцатого этажа была высоковата для того, чтобы он дотянулся без подпрыгивания, поэтому я по-доброму улыбнулся и нажал на нее. Я надеялся, что улыбнуться удалось именно по-доброму, – но по тому, как вздрогнул и сжался мальчик, я понял, что это был оскал. Голодный оскал.

На табло цифра «1» сменилась на «2». Я молчал. Мальчик тоже – кажется, он даже затаил дыхание. И это хорошо, потому что с каждым выдохом я ощущал запахи молока и шоколада, вчерашней пиццы, яблока и сухарика с сырной посыпкой. Запахи туманили мне голову, смешиваясь в аромат странного, причудливого, изысканного соуса к свежему, парному мясу.

Мальчик снова вздрогнул и сделал шаг назад. И я понял, что мой язык мелькает между зубами, мелко-мелко облизывая губы.

Цифра «4» сменилась на «5».

Я решил не испытывать судьбу и отвернулся. Наверное, это выглядело еще более странно и подозрительно – словно я решил расстегнуть брюки и сделать мокрое дело на пол лифта, но мне это было уже неважно. Лишь бы не смотреть на ребенка, лишь бы не представлять шашлык, кебаб, сувлаки, барбекю, якитори… тартар, карпаччо… Мясо есть мясо, хоть говядиной назови его, хоть нет… Чиг-кефте, метт, кигфо… Сырое мясо нежно ласкало нёбо, отдавая все свои соки, скатывалось в шарик на языке, томилось и таяло… Голод заворочался в желудке и полез вверх, стуча в висках, сжимая когтистой лапой мозг.

Цифра «7» сменилась на «8».

Мой этаж. Еще несколько секунд, я вытерплю их – и двери раскроются, и я шагну прочь от этого искушения, этого губительного искушения, ведь одно дело прокуренный работяга в парке, задремавший на лавочке, а совсем другое – ребенок в лифте твоего собственного дома, ребенок, которого непременно будут искать всем городом, которого отследят по камерам и поймут, что ты зашел в подъезд буквально на минуту раньше него, – и всё поймут, всё… И пусть твои челюсти и зубы стали настолько крепки, что ты способен перемалывать кости в труху, а желудок настолько растянулся, что тридцать килограммов мяса войдут него буквально за ночь, – но ты не сможешь слизать каждую каплю крови, всосать каждую крошку ДНК – и тебя найдут, вычислят, обнаружат… Еще секунда – и жуткое, губительное для меня искушение исчезнет за закрывающимися дверями, уедет наверх, увлекаемое лифтом, так и не знающее, от чего его уберегла моя сила воли.

И тут погас свет.

Лифт дернулся и замер.

Замигало аварийное освещение – и мне почудилось, что оно делает это в такт моему стремительно заколотившемуся сердцу. По лифту разлился сладковатый запах – с ноткой ванили и кайенского перца, в него вплетались легкие тени цитруса, и горчил на языке привкус чеснока. Что это такое – я понял через несколько секунд.

Запах страха.

Мясо боялось.

Мясо сжалось в ужасе в дальнем углу лифта – и я чуял это. Запахи в моем носу и вкусы на языке менялись, стоило мясу переступить с ноги на ногу или сжать маленькую ладошку в кулак. Ваниль превращалась в банан, кайенский перец – в корицу, цитрус – в ананас, а чеснок приобретал сливочный привкус: страх перетекал в ужас.

Я глухо взвыл и заскреб пальцами по панели с кнопками. Я не мог позволить себе – позволить голоду – обернуться, потому что понимал: увидев мясо в красноватых всполохах аварийки, я приступлю – голод приступит – к трапезе.

За моей спиной шумно вздохнули. Во рту взорвалась чесночная бомба, расцветшая затем нежным крем-брюле.

Я