Кот баюн и чудь белоглазая - Александр Ладейщиков

Торговцы, купцы, гости, иноземные негоцианты, сразу оживились, вышли из лавок — полетели шуточки, прибаутки, смешки и звонкие шлепки — всяк счёт своим долгом опробовать упругость и пухлость кормы девушки. Кто-то пытался угостить её брагой, кто-то зазывал на чашу вина, тут же, позабыв про жён и семью, бородатые солидные дяди пытались назначить свидание. Когда распутница достигла цели и почти скрылась в тени последней лавки, над ухом Коттина кто-то возопил, да так, что странник чуть не выронил кружку:

— Гореть тебе в Геенне огненной! И твоему роду, и твоим нечестивым потомкам!

Небольшого роста, круглый, с жидкой бородкой, с длинными волосами, выпавшими сверху, и явившими небу круглую блестящую лысину, в чёрной сутане, человек брызгал слюнями, понося уже удалившуюся девку нелицеприятными словами.

— Кто ты, и зачем ругаешь эту греческую метрессу, прибывшую с купцами? — удивился Коттин, однако, сразу же понял, что христианский жрец явно ищет его поддержки в своём религиозном бдении.

— Я Сысой — ничтожный раб божий, сын мой, — сладко пропел жрец, отреагировав на интерес варвара. Явно не местного, откуда-то с севера, в богатой одежде, знающего местное наречие. — А ругаю я эту распутную дщерь, потому что она отреклась от своего божественного предназначения — сидеть дома и рожать детей, и пошла по пути греха — продаёт своё тело за деньги.

— Сысой… — начал было Коттин.

— Отец Сысой.

— Разве я тебе сын?

— Нет, брат мой…

— Ещё и брат? У меня нет братьев, отец Сысой.

— Все мы братья перед лицом нашего господа, Иисуса Христа.

— Кроме вас, вы — отец, — подколол жреца Коттин.

— Я принял священное таинство, и теперь на ступень ближе к Богу, сын мой.

— Но, тем не менее, ты раб?

— Раб Божий. Не путай эти понятия. Я прибыл с Эллады с торговым караваном русов. Даже эти люди согласились со мной — некоторые из них приняли христианство. Скоро вся русь будет стоять на коленях пред Богом.

— Русь? На коленях? — захохотал Коттин. — Кстати, у тебя, отец Сысой, на шее висит цепь — как у раба.

— Но на цепи крест господень.

— А не римская ли виселица?

— Да, господь наш окончил свой земной путь на римской виселице…

— Да как же он позволил с собой это сделать?

— Сознательно, сын мой.

— Назло бабушке отморожу уши?

— Христос взял на себя грехи всех людей.

— Зачем же ты тогда ругаешь эту прелестную метрессу?

— Так за прелесть и ругаю, сын мой. Всё телесное от Сатаны. Телесное — проклято, глину для тела Адама месил сам дьявол, Бог же вложил искру своего огня — бессмертную душу.

— Вот почему вы не моетесь, — прошептал Коттин в сторону, зажимая нос.

— Что ты там бормочешь? Ругаешь эту девку? Похвально. Лучше блюсти невинность за каменными стенами монастырей, чем грешить, и потом гореть в аду!

— А род людской не вымрет? — испуганно спросил Коттин.

— Для этого есть таинство брака. Несколько раз в жизни можно пойти на плотский грех с женщиной ради рождения детей — соблюдя пост, читая молитвы, вырезав в рубахах до пят специальные отверстия. И не дай Бог, если женщина вскрикнет от удовольствия, ты же сам понимаешь — что когда уды на воле — сам Сатана тянет к ней когтистые лапы. Такая женщина — ведьма, она достойна пыток, костра и вечного проклятия!

— Пытаете-то сами?

— Трудимся день и ночь, столько интересных методов разработали! Но не здесь, не в этой стране… Здесь всё ещё грязное, поганое, развратное сатанинское язычество!

— Святой Отец, а мне один купец рассказал, что храмовая проститутка, Магдалина, пошла за Христом и стала его женой, даже апостолом — самому императору Нерону подала в Риме крашеное яйцо, как символ Новой веры. Хотя почему новой? Мы тут сидим в нашем лесу сто тысяч лет — и всегда по весне яйца красим…

— Варвар! Где вы только собираете грязные сплетни про святую Магдалину? Как она могла быть женой Христа, если он был непорочен?

— Непорочен? Но ведь по вашему учению все люди рождаются грешными. И в Писании сказано, что Магдалина была грешницей.

— Ты читал святое Евангелие? — изумился Сысой.

— Что ты! Что ты! Мне рассказывали!

— Это хорошо, что слух о Благой Вести распространяется и в столь отдалённых землях, — смягчился жрец. — Если ты любишь слушать письмена апостолов, не пройдёшь ли со мной на собрание нашей общины? Может быть, если тебе повезёт, ты услышишь нашу святую матушку. Она, кстати из местных. Не удивлён?

— Нет, я уже встречал христиан и в наших землях. Встречал даже последователей пророка Мухаммеда — мусульман.

— Они еретики! Хуже того — язычники! — вдруг окрысился отец Сысой, — Сарацины приняли учение Мухаммеда и завоевали огромные, невообразимые пространства! Их Халифат простирается от неведомых земель Китая до Королевства франков! Мухаммед отменил многие заповеди господа нашего Иисуса Христа и создал ересь, близкую к морали иудеев!

— То есть к первоисточнику, — хрюкнул Коттин.

— А сколько надежд возлагалось на мальчика из знатного рода, воспитанного в христианском монастыре! — вздохнул отец Сысой, не заметив подколки бывшего Кота. — Пойдём, сын мой, я проведу тебя в наш ковчег — там мы совершаем молебны и собрания. Пока нас немного — но мы вместе!

Коттин, несмотря на невыносимую жару, достал из мешка серую накидку, одел поверх рубахи. Накинув на голову капюшон, низко опустил его на лицо. Отец Сысой, заметив это, благосклонно кивнул:

— Это правильно. Лицо надо прятать. Несмотря на веротерпимость местного населения — лучше скрываться. Пока нас не станет много.

«Хорошо, что мои мотивы не противоречат твоей осторожности», — подумал Коттин, — «Ведь я прячусь не от людей, а от совсем других существ».

Сысой постучал в дверь условленным сигналом, за дверями завозились, что-то спросили. Священник тихо ответил, внутри стукнул запор, загремела щеколда, дверь со скрипом приоткрылась. Сысой шепнул заросшему волосами бородачу — дескать, этот со мной. Привратник оглядел Коттина на наличие меча, пробурчал тихо — сдать оружие. Бывший Кот развёл руки, показал ладони — нет, дескать, не притрагивался даже. Про драгоценный кинжал в сапоге не спросили — Коттин и не упомянул.

С порога нос бывшего Кота ударила чудовищная смесь аромата немытых тел, грязной одежды, кислятины и отхожего места. Узкий коридор вёл мимо коморок, отделённых друг от друга серыми кусками льняных полотен, кое-где рваных, кое-где прожженных углями.

— Сгореть не боитесь? — тихо спросил Коттин отца Сысоя.

— На всё воля Божья. Сгорим — прямо в рай попадём. В Божьих храмах свечи завсегда горят, и ничего — Господь спасает, — сообщил словоохотливый пастырь.