Вы (влюбитесь) пожалеете, господин Хантли! (СИ) - Екатерина Ильинская

Чёрная рубашка делала Эрнета бледнее и подчёркивала тени под глазами. Одну руку он держал в кармане, и я тоже поспешно спрятала ладони в складках на юбке, иначе непременно начала бы их нервно потирать.

В полном молчании Хантли преодолел четыре из пяти разделяющих нас шагов, протянул ко мне руку, но тут же опустил, так и не коснувшись.

— Амелия? — В его голосе прозвучал вопрос, но было непонятно, о чём меня спрашивают.

Сердце билось в горле, а губы пересохли. Я облизнула их, но лучше не стало.

— Не могу поверить, что вы здесь. По моим предположениям, вы должны быть где угодно, но только не у меня дома… — Он замолчал, и я тоже не знала, что сказать. Дышать стало тяжело, слова теснились в груди, но ни одно не выходило наружу. А мысли из головы, словно вымело.

— Но я здесь, — зачем-то подтвердила я очевидное.

— Я очень этому рад, хотя как только увидел вас, забыл всё, что собирался сказать. А ведь я всю ночь готовился. — Он едва заметно улыбнулся, но тут же вернул серьёзность. — Вы простите мне экспромт?

Воздух наполнился такой пронзительностью и остротой, что стало даже больно его вдыхать. Никакого триумфа я не ощущала, никакой радости, никакого удовлетворения. Только отчаянную надежду и страх, словно стояла на самом краю скалы за миг до падения и не знала, подхватят меня или нет.

Изо рта вырвался всхлип, и я прикусила губу. Взгляд Эрнета скользил по моему лицу с таким вниманием, словно мы виделись впервые. Его кадык дёрнулся, а потом он произнёс:

— Сколько же в тебе удивительного… И каким же я был дураком, что раньше не замечал этого из-за собственной ограниченности…

Тишину прерывало только наше дыхание. А комната словно наполнилась грустью и сожалениями.

— Я понимаю, что мне нет прощения, и остаётся надеяться только на твою доброту, которой я и так слишком часто пользовался. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь извинить моё неверие в твои способности, предвзятость и пренебрежение интересами…

Повисла пауза. Хрупкое мгновение. Мы смотрели друг другу в глаза и видели гораздо больше, чем можно было выразить словами. Там были мои надежды, боль и разочарования, его прошлое с трагедиями и неудачами. Наши встречи и расставания, ссоры и примирения. Там было всё.

Напряжение росло. Наверняка в моём взгляде была такая же буря чувств, какую я видела в его глазах. И когда стало казаться, что я в них пропросту захлебнусь, Эрнет приблизился ещё на полшага и сказал:

— Если у меня есть шанс снова завоевать твою любовь, обещаю исправить все ошибки. Ты заслуживаешь человека, который будет ценить тебя и верить в то, что ты делаешь. И если ты разрешишь, я постараюсь им стать…

Глаза защипало, а на ресницах повисли непрошеные слёзы.

— Не плачь из-за меня, Амелия, я не заслуживаю этого.

Слова сделали только хуже. Губы задрожали, я заморгала, пытаясь сдержаться, но горячие солёные дорожки всё-таки обожгли кожу.

Эрнет осторожно провёл по моей щеке и стёр слёзы. А я прижалась к его ладони и всхлипнула ещё раз. Потом ещё. А потом меня, наконец, обняли, позволяя спрятаться на плече и расплакаться уже в полную силу.

Нет, вовсе не так всё выглядело в моих видениях. Там я была вне событий, выше участников, а сейчас мы были наравне, и мне было также мучительно принимать извинения, как ему их приносить. Но через эти слёзы уходили все обиды и боль, недовольство и злость, страхи и разочарования.

Эрнет гладил меня по спине, по волосам, что-то шептал на ухо, но я не разбирала, что именно, чувствуя, как внутри становится тихо и спокойно, а на плечи опускается усталость. Слёзы закончились, всхлипы стали реже. Осталось только прерывистое дыхание и, наверняка, покрасневшие глаза.

Я отстранилась, опустила голову, скрывая зарёванное лицо. Зашарила в карманах платья, пытаясь найти платок, которого там не было.

Зато платок был у Хантли. Удерживая меня одной рукой, он достал его из кармана и протянул. И только взяв тонкую белую ткань, я поняла, что ладонь у Эрнета перевязана, а движениям кисти и пальцев словно что-то мешает. Поэтому он и держал её в кармане?

— Что с твоей рукой?

* * *

— Ерунда. Не стоит внимания.

— Выглядит как будто серьезная рана. Покажи.

Я вытерла глаза, засунула платок в карман платья и взяла руку Эрнета в свои. Он не сопротивлялся, но чувствовалось, что такого внимания ему не хочется.

— Что произошло?

Я вспомнила бал. Нет, тогда точно никаких повязок не было — в библиотеке карту с сердцем Хантли держал как раз правой рукой. Значит, что-то произошло после.

— Неосторожное использование некачественных артефактов, — проговорил он, пытаясь забрать у меня ладонь. От этого движения не застёгнутая манжета рубашки задралась, открывая идущие вверх к локтю светло-красные полосы воспалённой кожи — заживающие ожоги.

— Очень неосторожное. Как будто угли из костра таскали. — Я перехватила его за запястье, не давая вырваться, легко провела пальцами вверх, забираясь под рукав, потом вниз. Кожа была гладкая — наверняка последние следы ожогов пропадут уже через несколько дней. Но ладонь выглядела плохо — кое-где на повязке проступали бурые следы крови. А судя по скованности движений, были повреждены сухожилия. Как долго всё будет заживать?

Эрнет замер, а у меня снова на глаза набежали слёзы. А я ведь больше не собиралась плакать! Но ничего не могла с собой поделать.

— Амелия, это, правда, сейчас волнует тебя больше всего?

Я только кивнула и снова оказалась в крепких объятиях. К счастью, не разревелась, а лишь несколько раз всхлипнула и пробормотала:

— Ты же не сможешь больше рисовать.

И всем телом почувствовала смешок Эрнета.

— Научусь заново. Если понадобится, то левой рукой. Ты же знаешь, какой я упрямый.

О да, я знала это лучше всех. Тут же вспомнился собственный страх, что мне не удастся его убедить…

— Эрнет… — тихо позвала я, но не отстранилась, боясь посмотреть ему в лицо. Наоборот, ещё плотнее прижалась, словно это могло мне как-то помочь.

— Что? — Его руки гладили меня по спине, а дыхание щекотало висок.

— У меня есть просьба.

Внутри всё в испуге замерло. Прошлый опыт не давал и шанса на то, что ко мне прислушаются. Страшно было получить отказ сейчас, когда я чувствовала себя особенно ранимой. Еще страшнее было разрушить близость,