Все и немного больше - Жаклин Брискин

— Нет, не уговаривайте меня, я не останусь. У вас будет возможность побыть вдвоем и отдохнуть от моего длинного языка, — сказала она, целуя обоих.

Дождевые тучи рассеялись, на голубом небе белели лишь мягкие пушистые облачка. Хотя температура едва превышала 40 градусов[24], благодаря яркому солнцу день казался теплым. Мэрилин и Линк совершили прогулку к горе. Трава и кусты были мокрыми, и они некоторое время вынуждены были идти друг за другом по узкой меловой тропинке.

Когда тропа стала шире и они пошли рядом, Мэрилин спросила:

— Где ты живешь?

— В Париоли, возле Садов Боргезе. Ты знаешь Рим?

— Я никогда не была в Италии… Мне предлагали сниматься в «Римских каникулах», но… но я не смогла бы быть там и не повидать тебя.

— И поэтому «Оскара» получила Одри Хепберн.

— «Оскары»… — Мэрилин посмотрела на куст ежевики. — Наверно, мы оба думаем об одном и том же.

— Об отце… — Линк помолчал. — Би-Джей говорила мне, что в последнее время он был невыносим.

— Он тяжело переносил старость…

— Я догадываюсь.

— Я хорошо относилась к нему. Конечно, это не любовь, но подлинное уважение. Даже если я чего-то не хотела, я не могла ему отказать. Джошуа был таким человеком. Он умел подчинять себе людей.

— Да разве я не знаю! — вырвалось у Линка.

Они стали говорить о Джошуа, о его щедрости, энергии, о том, как решительно он действовал в любой ситуации, о его рокочущем голосе, неотразимой подаче в теннисе, невероятном таланте, благодаря которому он достиг потрясающих высот в мире кино с его жесточайшей конкуренцией. Тропинка привела их к морю.

— Оно совсем как твои глаза, — сказал Линк.

Он рассказал ей о Гудрун.

— Впоследствии я понял, что не должен был жениться… Когда я встретился в Риме с Рой…

— Она мне ничего не говорила об этом. Когда это было?

— До женитьбы… Она только что стала владелицей магазина. В общем, она предупреждала меня… Но мне нравилась Гудрун, и я…

— Би-Джей говорила, что Гудрун потрясающая женщина Она вышла замуж второй раз?

— Да. У нее пятилетний сын. Для меня такое удовольствие покупать ему рождественские подарки.

Они повернули назад и успели к раннему ужину с чаем. Их ожидало настоящее пиршество — бекон, яйца всмятку, тосты, бисквитный торт, клубника из теплицы и сливки. Мэрилин налила себе сливок и стала медленно смаковать их.

— Ты и мороженое ешь таким же образом, — с улыбкой сказал Линк. — Я не знаю, кто еще мог бы сидеть с такой крохотной порцией полчаса.

Было уже темно, когда Линк и Мэрилин встали из-за стола Они обосновались у камина в гостиной, где сквозняков было меньше, чем в других комнатах.

— Я не могу понять, как ты ухитряешься с годами становиться еще красивей, — проговорил Линк.

— Лесть, — сказала Мэрилин.

— Истина, — возразил он и прикоснулся к ее руке так легонько, словно дотрагивался до мыльного пузыря.

До того они не касались друг друга. Мэрилин испугалась своей реакции на это легкое прикосновение. Сердце у нее забилось что есть силы, она затрепетала всем телом. Это было свидетельством пробуждения. В последние несколько лет плотская сторона ее жизни ушла в тень, была отодвинута работой, тревогами и неудачами Джошуа. Секс стал для нее полем боя, и она проигрывала одно сражение за другим, и даже сейчас она думала об этом с неприязнью. (Тем не менее она отдавала себе отчет в том, что сгорает от любви.)

— Линк, — дрожащим, слабым голосом спросила она, — ты знаешь стихотворение, которое заканчивается словами: «Тогда во мне, я знаю, пело лето, оно — увы! — уж больше не поет»?

Он отодвинул свою руку.

— Эдна Милле, — ответил он. — Один из ее лучших сонетов… И один из самых грустных.

В гостиной появились смотрители.

— Спокойной ночи, миссис Ферно и мистер Ферно, — попрощались они и удалились к себе во флигель. Закрылась боковая дверь, на звук удаляющихся голосов наложился шелест рододендронов в саду, затем хлопнула еще одна дверь, дальняя. После этого воцарилась тишина, и лишь заключительное двустишие сонета Милле звучало в ее голове.

По-видимому, Линком владели грустные мысли.

— Следует признать, что моя жена была заботливой, щедрой, умной. Такими же были Маргарет и Дженни. Я мог бы быть счастлив с любой из них, но я не мог переступить через себя.

— Линк…

— Однако хотя я испытываю к тебе точно такие же чувства, какие испытывал в двадцать три года, это не значит, что я наброшусь на тебя, едва лишь мы окажемся вдвоем.

Горящие в камине поленья бросали красные отблески на ее лицо.

— Меня беспокоит не это, Линк… Дело во мне самой. Я сейчас совсем не такая, какой была раньше… в смысле секса.

Последовала долгая пауза.

— Но считаешь ли ты, что мы все еще принадлежим друг другу?

— Конечно.

— По всей видимости, на тебя тяжело подействовал возраст отца — Лицо Линка стало грустным. — Дети Ферно взвалили на тебя обязанность сносить его пьяные выходки и причуды.

— Я была его женой, — ответила Мэрилин. — А потом эта печальная история с Билли.

— С Билли?

— Он увлекся Алфеей, — вздохнула Мэрилин.

— Значит, это все-таки правда… Я читал аншлаги в газетах, но думал, что это были обычные газетные утки. В Италии этот случай наделал много шума… И долго они находились в связи?

— Несколько месяцев… Я понимаю, что не следует плохо говорить о мертвых, но, Линк, она погубила мужа Рой, преподавателя живописи из Германии… Естественно, я очень тревожилась за Билли. Я прилетела в Нью-Йорк, имела с ней разговор. Кое-как мне удалось добиться разрыва этих отношений. А через две недели после этого она явилась к Рой с пистолетом.

— Ты знаешь причину?

Мэрилин покачала головой.

— Рой говорит, что она была не в себе после смерти отца. Билли винит меня. Когда он вернулся из Вьетнама, он попросил Чарльза устроить его в Нью-Йоркский банк Койнов… Он сейчас живет в Манхэттене. — Губы Мэрилин задрожали, она подняла взгляд на портрет Фирелли. — После смерти Джошуа Сари регулярно звонит мне… Билли не позвонил ни разу. Он женился на кузине Чарльза… Я ни разу не видела его жену.

— Ах, Мэрилин! — Линк поднял руку, словно собираясь дотронуться до ее плеча, но, передумав, опустил руку.

У Мэрилин заныло то место, к которому Линк собирался притронуться. К глазам ее подступили слезы. Неужели она обречена оставаться хрупкой безделушкой, красивой игрушкой, до которой нельзя дотронуться? Но ведь я люблю, люблю его, думала она.

Ей понадобилось собрать все свое мужество, чтобы приблизить свое лицо к лицу Линка, увидеть темную глубину его глаз и прижаться губами к его губам.