Жизнь - сапожок непарный : Воспоминания - Тамара Петкевич

Отказы взять на работу повергли в шок.

Оставалось единственное: обещание Сени Ерухимовича устроить мне просмотр во вновь организованном филиале Сыктывкарского театра.

Мне вручили роль Мари Клер в пьесе Собко «За вторым фронтом», прослушали и дали «добро» на зачисление в труппу. На размышление отпустили пару часов. В случае, если решусь, следовало уже к двенадцати часам ночи быть готовой к отъезду театра на гастроли в Ухту.

Кроме давнего урдомского друга Симона, близких друзей не было. И он, и знакомые в один голос убеждали: «Хватайтесь! Не раздумывайте ни секунды! Это просто удача!» Таким образом, к вечеру я оказалась зачисленной в штат вольного театра.

Все произошло стремительно, в обход желаний; казалось, здесь присутствует тот же лагерный дух произвола. Менее чем за двенадцать часов судьба определилась неожиданным образом. Даже не переночевав у Клавы, я снова очутилась в поезде. Теперь в пассажирском: Москва — Воркута. Собственное плацкартное место. Вокруг мирно спящие люди. А на душе — взбаламученно, смутно: опять на колесах? Когда же свой дом, сын? Одно утешение: направление гастролей — Север. Мы ехали туда же, куда недавно отправился ТЭК.

В репертуаре театра было два спектакля: «Коварство и любовь» Шиллера и «За вторым фронтом» Собко.

Труппа разношерстная. Около половины — освободившиеся из лагеря харбинцы. Двое актеров из Москвы, человека четыре из провинциальных российских театров.

С героиней, выпускницей Вахтанговского училища Наташей С., мы почти подружились. Вместе ходили на репетиции, на спектакли, обедать в столовую. За много лет отвыкнув иметь в обиходе ножи и вилки, я то и дело перехватывала ее недоуменный взгляд, когда принималась расправляться с котлетой или другим вторым блюдом ложкой. Особенно ее шокировали подобные «навыки», когда к столу подсаживались посторонние.

Город Ухта хорошо снабжался. В ухтинских магазинах висели платья, халаты, лежало белье, туфли на высоких каблучках. Наташа бойко просила: «Покажите!», «Заверните!». Я с позабытым «чувством денег» на свои лагерно-дорожные накупала игрушек — для Юрика, сигарет и разных мелочей — для Коли. Бегала на почту, отправляла все по адресам и только тогда немного успокаивалась. То я изыскивала возможность связаться с ТЭК по селектору, то Коля, превосходя себя в выдумке, вызывал меня по телефону. Я строчила ему длиннющие письма. Писала Бахаревым. Бахаревы не отвечали. От Коли письма прибывали ежедневно. В них одних и только в них я черпала энергию.

Первые недели театр делал приличные сборы. Затем они упали. Денег хватало только на выплату суточных. И то не всегда.

На один из спектаклей было продано всего двадцать билетов. Дирекция посовещалась и решила отменить спектакль. Было восемь часов вечера. Временем можно было распоряжаться по своему усмотрению. ТЭК двигался параллельно нашему маршруту. Мы — в Ухте. Они — в Ижме. Расстояние между нами — двенадцать верст. Годилась же, в конце концов, на что-то свобода?

Я бросилась на вокзал. Все поезда ушли. Последний автобус также отошел пятнадцать минут назад. Но отказаться от мысли увидеть Колю я уже не могла.

— Где дорога на Ижму? — спрашивала я у местных.

— Глядя на ночь? В этих лесах всякое случается. И волки водятся.

Мороз крепчал. Вокруг ни души. Я то шла, то бежала, почти неслась к тому человеку, который писал:

«Ты — целый мир, единственная, любимая! Хочу к тебе! Перетерплю всех терпевших когда-то и нынче. Готов отдать десять лет жизни, только бы уже быть рядом с тобой, помогать во всем. Залечу самые глубокие твои раны. Брежу тобой. Иногда задаю себе вопрос: есть ли еще на свете такие, как ты? Светлая, добрая, настоящая! Нет моей любви ни границ, ни времени. Прими боль любящего, радость любимого. Ты там одна, без друзей. Опять открытые грузовики и поездки. Том! Том! Том! Как мне помочь тебе? Как сделать невозможное? Выслушай признание: когда-нибудь ты получишь от меня больше, чем может человек вообще дать… Живу, дышу для моего Тома. Помогаю тебе моей ясностью, чистотой моей, жизнью… Приду таким, каким хочет твое истерзанное, измученное, родное сердце. Молю Судьбу скорее соединить Тебя с Юриком. Я не просто любящий. Еще и демон, зверь. Мною любит тебя вся вселенная. Ты — мой ребенок. Это так. Моя родительница. Это так…»

Железнодорожный узел Ижма. Пути, пути, пути, запруженные, заставленные товарными составами. Их несколько сотен. Не найду? Вагоны ТЭК отличаются одним: у крыши освещенные зарешеченные щели. Была уже глубокая ночь. Нашла. Постучала. Сонный голос спросил: «Ну, кто там? Чего надо?»

Назвалась. Там закричали: «Коля! Коля!» Закопошились. Отодвинули дверь. С охами, ахами втащили замерзшую, «похожую на снежный ком», как кто-то свирепо ворчал. Вскипятили воду…

На несколько часов я была среди своих, рядом с родным и любимым человеком. И я перевела дыхание.

Наш вольный театр продвигался дальше к северу. Абезь. Тундра. От разреженного воздуха непрерывно клонило ко сну, одолевало бессилие. Играли всюду, куда «продавали». Все, чему полагалось существовать за понятием «свобода», здесь, на северных широтах, перечеркивалось лагерями.

В Инту мы приехали в день выборов в Верховный Совет. Из черных тарелок репродукторов, развешенных на столбах, неслись звуки бравурных маршей. Вьюга злобно расправлялась с флагами. Из снежной мглы то и дело возникали подъезжавшие к избирательным пунктам оленьи и собачьи упряжки.

Приехавшие из дальних чумов и селений коми в шубах, меховых унтах выпрыгивали из-под оленьих шкур, степенно поднимались по ступеням Дворца культуры, чтобы там проголосовать за неизвестного им, «продиктованного сверху» кандидата, за нечеловеческий общественный строй. Мне, получившей к своим семи годам заключения три года лишения избирательных прав, участие в этой общегражданской обрядовой процедуре было заказано.

А утром следующего дня предстала более достоверная интинская картина: мимо театра на работу вели заключенных. На телогрейках у каждого из них был нашит грязно-белый лоскут с четырехзначной цифрой. Здешние лагеря числились в ранге «особого режима». И меня, отсидевшую срок, эти номера на человеческих спинах каторжан сразили. Я вспомнила человека, привезшего в тридцать восьмом году из Магадана весть об отце: «В лицо вашего отца не знал. Мы все там ходили под номерами».

Значит, вот так, с номером на спине, водили и моего отца. Как заговоренная, я зачем-то ждала часа, когда снова увижу пронумерованные «единицы» людей.

И еще одно интинское впечатление увезла я с собой.

До недавнего времени здесь находился знаменитый тенор, солист ленинградского Мариинского театра — Николай Константинович Печковский. Он создал тут нечто вроде студии. Многие называли себя его учениками. Посмотрев у них два интересных спектакля — «На бойком месте» и «Марицу», — мы попросили режиссера Карпова о творческой встрече с актерами.