Крыша. Устная история рэкета - Евгений Вышенков

Разрезанный реками и железнодорожными полосами отчуждения, Петербург образовал несколько плохо связанных между собой огромных частей. Новые районы оказались своеобразными выселками. Транспортные коммуникации позволяли съездить «в город» без запредельного напряжения раз в сутки (как правило — на работу и обратно). Внутри огромных спальных поселений размером с Ярославль не было театров, домов культуры, парков; кинотеатр в лучшем случае один. Днем, когда работающее население уезжало в центр, а школьники и пэтэушники учились, новостройки превращались в пустыню. Вечером из переполненных автобусов и трамваев выкарабкивались измочаленные взрослые. Идти некуда: твой мир — малогабаритная квартира. Выход в театр или в гости — важное событие. Про такси именно тогда писал Владимир Высоцкий: «В Ленинграде-городе, как везде — такси,— но не остановите — даже не проси!»

При ограниченных возможностях досуга, люди в основном занимались тем, что пили — на траве пустырей, подстелив газетку, в парадных, на скамейках редких скверов. У универсамов «соображали на троих», стояли в очередь с бидонами в немногочисленные, потому образующие своеобразные доминанты пивные ларьки. Главная районная достопримечательность — заплеванный и опасный пивной бар. Туда было не попасть.

Для большинства подростков из местных школ и ПТУ и героев нашей книги новостройки — родина.

ГОПНИКИ

Большая часть ленинградских подростков — из рабочих семей. Только единицы из них получали высшее образование. В Ленинграде не хватало рабочих рук для растущей оборонной промышленности, транспорта. Возможность привлечения «лимиты» практически исчерпалась: деревня уже была высосана городами. Поэтому Григорий Романов и Смольный всеми силами старались привлечь в промышленность местных уроженцев. Множилась система ПТУ, выросшая из ремесленных училищ.

После школы-восьмилетки часть детей перебирались в эти заведения, по нравам сравнимые со знаменитой бурсой Николая Помяловского. Девочки по их окончании становились кассиршами и продавщицами в универсамах, санитарками в больницах, кладовщицами и нормировщицами на заводах. Мальчики, отслужив в армии, вливались в ряды пролетариата.

Среди ПТУ были совсем дикие и неуправляемые, классические школы-гетто. Туда поступали самые отчаянные ученики, множество из которых состояло на учете в детских комнатах милиции. Оттуда увольнялись сколько-нибудь профессиональные педагоги. Их ученики нюхали клей, пили политуру, лапали девок и срывали шапки с прохожих. Учащихся ПТУ с городских окраин называли гопниками. Они собирались большими компаниями. У них были свои заводилы, они дрались с чужими и отличали друг друга по «лычке», специальному значку учебного заведения на рукаве: треугольнику, квадратику или звездочке. Время от времени гопники, одетые в ватники, подпоясанные солдатскими ремнями, совершали налеты на центр города, отнимая у своих более благополучных сверстников «предметы роскоши» — шариковые ручки, кассетные магнитофоны, шапочки с надписью «Адидас», ну и, конечно, мелочь.

Явление это стало столь заметно, что Майк Науменко посвятил ему песню:

«Кто это идет, сметая все на своем пути... Кто не может связать двух слов, не ввязав между ними „бля“?.. Их называют „гопники"... Имя им — легион».

Именно гопники станут первыми жертвами будущих участников организованных преступных групп.

Я имел отношение к организованной преступности. Прозвище Вэн, работал с борцами.

Я родился в коммуналке. И жил там. Сначала в новостройках — на проспекте Металлистов. Малоутешительное зрелище. Колбаса твердого копчения у меня ассоциировалась с Новым годом. У родичей постоянно не хватало денег, к тому же отец пил. Я помню, как он замахивался на мать отверткой, а мы с братом прятались под диваном. Уже тогда я знал, что такое улица, потому что в коммуналке негде и нечего делать. Поэтому ты уходишь. А куда? Во двор. А там десятки таких же, у кого бати с «отвертками». Дворы большие, а было тесно. Я дрался с младших классов, меня еще из октябрят исключили.

Потом меня в пионеры приняли, а потом выгнали. Мы опрокинули портрет Черненко. Правда, никакой политики: нам все по барабану было, что Черненко, что Ленин. А они с меня галстук на линейке сорвали. На Галеру набегали чего-нибудь отобрать, тратили на водку. Мы же не знали, что мы зверее. Иначе бы все поотбира-ли. А я еще в первом классе попал в милицию за то, что около гостиницы «Москва» якобы приставал к иностранцам. Но я не спекулянт, чтобы приставать. Я думал, как фирмача нахлобучить, но не мог — был маленький.

Мы уже вовсю прогуливали уроки. Дрались двор на двор. Вадику, моему корешу, как-то в драке ножом брюхо распороли, другому приятелю глаз строгим ошейником выбили, третьему в щеку — и минус щека. Ничего. Тогда это считалось нормой.

С нами учились не только шпанские рожи, но и сынки музыкантов. Они тоже драться пытались, но родители их уберегли. Помните строчку Высоцкого: «Как школьнику драться с отборной шпаной»?

Вскоре мать развелась и я переехал в центр — на Моховую. Но, разумеется, снова в коммуналку. Двор новостроек отличался от дворов в центре. В новостройках дворы огромные и внутри есть скамейки, качели. Так что там собирались и дружили и враждовали двор на двор. А в центре — проходняки и колодцы, так что кучковались в садиках десятками дворов вместе. И уже выступали улицами. Ну сидели по бомбоубежищам. Нашего возраста парней порой забирали для перевоспитания в приемник-распределитель для несовершеннолетних на «Елизаровской», и они оттуда уже возвращались с «понятиями». И становились как бы судимыми, а значит, более опытными.

СПОРТ

Для мальчиков и девочек из простых советских семей без связей единственным массовым и относительно доступным социальным лифтом был спорт, причем очень быстрым. Простой паренек мог к двадцати годам оказаться в турне на Западе, о нем могли писать газеты. Не было в СССР другой возможности так стремительно стать небожителем, маленьким Гагариным. Высшей целью советского спортсмена был пьедестал за рубежом и звуки гимна. О нем мечтало большинство советских детей.

В системе советского спорта были задействованы не единицы, которые потом становились чемпионами, а тысячи детей и подростков. Практически спорт и физкультура взаимопроникали друг в друга. В каждом районе города существовали спортивные школы. В них бесплатно с семи лет тренировали по десяткам спортивных дисциплин. Уже со средних классов школы отметки спортсменам ставили за результаты в единоборствах, а не за домашнее задание. Можно было не знать, на каком этаже находится кабинет физики, но опоздание на тренировку казалось немыслимым проступком.

Для родителей, в свою очередь, спорт был гарантией присмотра за их чадом. Для учащихся спортивных школ создали множество бесплатных летних лагерей. Понимая, что в школе ребята мало чему научились, их запихивали в вузы через спорткомитеты, даже тех, кто явно не мог играть за сборные страны. Каждый вуз обязательно имел спортивные команды. При каждом крупном предприятии строили стадионы. Если спортсмен самоотверженно отстаивал честь института или предприятия, ему шли на уступки в учебе и на производстве.

Воспитание характеров в спортивной школе в корне отличалось от родительского и школьного. Любимым тренерским внушением были слова: с В спорте нет такого слова — „не могу“, в спорте нет такого слова „больно", в спорте есть одно слово — „надо"». В отсутствие спортивного инвентаря в летних лагерях, для занятий приспосабливали рваные автомобильные покрышки и ведра с песком. Вопреки выверенным научным теориям и методикам, тренеры на лету придумывали упражнения, не требующие специального снаряжения, как, например, подъем прыжками на одной ноге вверх по эскалатору метрополитена, который движется вниз. Одновременно с этим спортсменов старались воспитывать в духе рыцарства. Их учили тому, что нужно защитить девушку, если к ней пристает хам, что в общественном транспорте нужно стоять, даже если вагон пустой. Естественно, они презирали любого, кто зарабатывал на спекуляции и уж тем более воровал. И, конечно, они привыкли отстаивать свои убеждения, если надо — то и кулаками.

Государство подкармливало своих легионеров. Для них существовали специальные повышенные стипендии, им выдавались талоны на дополнительное питание, их одевали в дефицитные шерстяные костюмы, а большинство просто подвешивали на хорошо оплачиваемых должностях. Не говоря уже о статусе. Чемпионы становились звездами, народными любимцами.

Несмотря на значительные бонусы по отношению к достатку простого совслужащего, уже к концу 70-х спортсмены все же поняли — работники торговли «зарабатывают» несоизмеримо больше. Единственное что могло бы компенсировать эту несправедливость — это социальный статус и то уважение, которое советское общество отдавало героям силы. Однако времена, когда миллионы искренне переживали за победы советских сборных, прошли. К тому же век спортсмена короток, а профессии он так и не приобретал. А к двадцати пяти годам государство с ним рассчитывалось: диплом о высшем образовании есть, все — в добрый путь.