Волшебные истории - Гай Север

— Ты куда, моя девочка? — спросил дядюшка кротко.

— Скажи им, что я ухожу и буду учить их дурацкий язык. Когда выучу, пусть приходят, я сама все расскажу, правду. А вы все — и ты, дядюшка, тоже — гадкие, гадкие, гадкие обманщики!

И принцесса умчалась.

Воцарилось молчание. Послы с тревогой ожидали официального разъяснения.

— Что говорить? — спросил переводчик невозмутимо.

— Правду, — дядюшка с грустной улыбкой обернулся к послам.

— Ладно, — согласился переводчик, подумав. — Скажу так. Королева Тар-Агне удалилась в библиотеку, где будет учить их язык, чтобы иметь возможность разговаривать напрямую. И что я отправляюсь на пенсию.

Он затараторил.

* * *

Вслед за этим произошла возмутительная история. Подбегая к опочивальне, принцесса со всего лету треснулась лбом о дверной косяк. Грохот раздался такой, что стражники у дверей сначала даже бросились врассыпную. Корона слетела на пол и, сверкая синим огнем, прозвенела по холодным плитам. Принцесса влетела в опочивальню и кинулась на кровать, растирая ушибленный лоб.

— Ой-ой-ой! — стонала она, врываясь в подушки. — Ой, как больно! Ой, как ужасно! Дядюшка! Нянюшка! Лучше бы я осталась в Приемной! Нет, я правильно сделала, правильно, правильно... Ой, как больно... Ой, как ужасно... Дядюшка! Нянюшка! Ой-ой-ой!

Искры в глазах не гасли, звон в ушах не стихал, голова гудела, как колокол над воротами Замка.

Прибежала нянюшка. Послали за дядюшкой и за лекарем. Дядюшка молча осмотрел шишку и отошел в угол, в расстройстве оглядывая сцену трагедии. Лекарь предложил массу современных средств, но нянюшка принесла пузырек с вонючей мазью, которой всегда спасала непоседливую принцессу от ушибов и ссадин. Тар-Агне была раздета и уложена на кровать. Шишка была обработана мазью. Дядюшке и переживающим стражникам было предложено удалиться. Лекарь остался с нянюшкой, дежурить у изголовья кровати. Девочка, с примочкой на голове, кряхтела, стонала, хныкала, вздыхала и плакала.

По Замку пронесся слух: принцесса расшибла голову и скоро умрет. В опочивальню прибежал поваренок: требовались разъяснения, как поступать с обедом, который уже ароматно дымился на кухне. Получив нужные распоряжения («Корочку хлеба... И полчашечки шоколада... Если я не умру»), поваренок умчался обратно, и старый повар вздохнул с облегчением. Обед был подан как требовалось. (Правда, не обошлось без тарелки овощного супа и пучка зелени, которую старик всегда покупал лично, в секретном месте.)

Когда дядюшка решился заглянуть в опочивальню, принцессы там не было: ее увели в каминную, где она заканчивала обедать. Нянюшка, лекарь и повар стояли рядом и с благоговением наблюдали, как принцесса доедает ароматный суп и догрызает пахучие зеленые хвостики. На голове у нее торчала примочка, из-за которой прическу пришлось распустить, и волосы свободно падали по плечам.

Настало время менять примочку. Принцессу пересадили ближе к пылающему очагу. Она завертелась, пытаясь увернуться от нянюшки, которая накладывала примочку. Лоханка с примочкой стояла рядом, на специальном столике (принесенном по распоряжению лекаря). Нянюшка — пухлая, в чепчике, в переднике, в многочисленных юбках — суетилась вокруг несчастной.

— Ой-ой-ой, нянюшка! Ведь оно щиплется! — ныла Тар-Агне. — Ой-ой-ой, ведь оно щиплется, щиплется, щиплется!

— Тар-Агне! — нянюшка рассердилась. — Сядь смирно и не верти головой. Схлопотала увечье, а лечиться за тебя будет дядюшка? Повернись и не дергайся.

Принцесса зажмурилась и обернулась к старушке. Нянюшка шлепнула примочку на шишку.

— Ай! — Тар-Агне взвизгнула и подпрыгнула. — Оно холодное! Оно щиплется! Такое холодное и так щиплется, что я точно умру, наконец!

— Не вертись! Нашалила — теперь сиди с лекарством, несносная безобразница.

— Я не нашалила! Оно само! А ты нет, чтобы меня пожалеть, — ругаешься! Ты не любишь меня вообще! А я играла у тебя на коленях! Какой сегодня ужасный, горький, тяжелый день! Сначала не дают посидеть у окошка и посмотреть в дождь. Потом не позволяют приказать гадким послам, чтобы убрались. Потом мучат примочками. Если хочешь, чтобы я быстрее поправилась, отпусти меня на кровать. Я полежу, и все заживет, и не мучь меня своими примочками. Все меня обманывают, хотят отобрать Восточные горы, ждут моей смерти.

— Ты шалунья, Тар-Агне! Видишь, что получается, если не слушаться взрослых. А послушайся дядюшку, не сидела бы сейчас с примочкой, — увещевала нянюшка, утирая пухлые розовые щечки белоснежным платочком.

— А почему он запретил мне приказывать, нянюшка? Я ведь даже ведь королева?! Хочу — приказываю! Не хочу — не приказываю! Скажи ему, нянюшка, пусть он не запрещает приказывать.

— Скажу, скажу. Только ты слушайся и не заставляй меня волноваться.

— Это все он виноват! Запретил отправить послов на плаху. Я так и знала, что не успею. О-о-о, как мне противно. Пусти меня, нянюшка, я пойду и прилягу. У меня трещит в голове, звенит в ушах и мерцает в глазах. Я скоро умру.

— Надо слушаться взрослых! — снова рассердилась нянюшка. — Теперь твоя голова превратится в распухший пузырь, и ты не заметишь, как нам объявят войну глупые люди. О государстве хотя бы подумала, если себя не жалеешь.

Нянюшка собрала лечебные принадлежности и уплыла прочь. Лекарь, замешкавшись на минуту, также покинул каминную.

— Девочка, иди отдыхать, — дядюшка подошел к креслу, где горевала принцесса. Он погладил ее по голове, она прижалась к нему.

— Дядюшка... Почему жизнь — такая противная штука? Почему все так гадко?

— Болит, моя девочка?

— Ужасно! — принцесса потрогала примочку. — Хоть бы умереть скорее.

— Иди отдыхать.

Дядюшка снял племянницу с кресла и отвел в опочивальню. Там он проследил, чтобы девочка улеглась, завернулась, и закрыл окно занавеской — чтобы стало темно, уютно и сонно.

— Обещай, что сразу уснешь.

— Откуда я знаю... А вот кто сделал такие двери — пусть отправят на плаху. Обещай.

— Обязательно. Я прикажу, чтобы их раздвинули на три шага. Отдыхай.

Дядюшка погладил племянницу по распущенным волосам и тихо вышел из комнаты.

* * *

Голова болела, звенела, гудела — заснуть было невозможно. Принцесса ворочалась, ворочалась, ворочалась, примочка в конце концов свалилась и испачкала атласную подушечку. Тар-Агне сползла с кровати, положила примочку на столик, добрела до окна, просунулась в занавеску. Прижалась разбитым лбом к холодному стеклу.

— Здорово, — прошептала она. — Вот так и буду сидеть. Пока не умру.

Потом она вдруг подумала, что умирать ей, в сущности, рано, а прогуляться можно. Прошла к гардеробной, выудила накидку, туфельки, облачилась и вышла в маленький внутренний дворик.

Там было здорово. Дождь недавно закончился. По небу плыли пухлые клочья с серыми брюшками. Сонный ветер дул совершенно не холодно. Сад был напоен свежайшим ароматом зелени и цветов, радостных после дождя.

Тар-Агне решила, что умирать действительно повременит, и зашагала по аккуратным дорожкам. Цветы по сторонам так пахли, так благоухали, что голова стала проходить. Принцесса бродила, внюхивалась в аромат и наконец донюхалась до того, что голова загудела уже по-другому — от запахов.

Тогда Тар-Агне присела на скамеечку рядом с дверьми и стала разглядывать небо. Мокрые рваные серые облака плыли так низко, что проглотили верхушку Башни.

Стояла звонкая тишина, какая всегда бывает в маленьких двориках, где капли после дождя сочно хлюпают с листьев в лужицы у корней. Ветер стих совершенно. Тар-Агне завернулась в накидку — лохматую, мягкую, теплую, и ей было славно (насколько может быть славно с такой шишкой на лбу). Она оглядывала свой дворик, замшелые мокрые стены и крыши вокруг.

Вдруг откуда-то справа хлопнуло. Принцесса вскочила и стала всматриваться сквозь листья, унизанные жемчугом капель. Определенно, там справа кто-то упал со стены!

— Ай! — воскликнула девочка в восторженном ужасе. — Кто-то ко мне крадется! Кто-то хочет ко мне проникнуть! А я тут умирать собралась!

Она подхватила полы накидки и побежала на звук. Пробравшись сквозь листья, вымокнув под водопадом капель, она прибежала к стене и увидела мальчика, который как раз поднимался с мокрой земли. За спиной у мальчика висела на ремешке лютня. Мальчик поднял глаза на принцессу и замер.

— Ты кто? — спросила принцесса, изо всех сил стараясь казаться суровой. — И зачем ты падаешь со стены, когда у тебя лютня? Ты можешь ее сломать!

— Ничего с ней не будет, — сказал мальчик. — Видишь, она даже не испачкалась.

— Ты не сломал себе ногу?

— Нет, а что? Почему я должен был ее сломать? Да и вообще, я падал вниз головой. Тут уж скорее сломать шею. А что?

— Дядюшка запрещает мне прыгать со стен. Говорит, я могу сломать ногу, и тогда мне вообще не разрешат вставать с кровати.