Имя его неизвестно - Павло Автомонов

«Будь что будет! Двум смертям не бывать. А ехать надо…»

Василий пошел проститься с Орисей. Встретились они под навесом на крыльце. Мать тут же нашла себе работу, взяла коромысла, ведра и пошла со двора. А они стояли у окошка, которое отражало их лица и далекое небо, разукрашенное маленькими синеватыми тучами. Над ними была перекладина, на которую осенью вешали кукурузные початки. Казалось, перекладина вот-вот оборвет перепревший шпагат и упадет. Не говоря ни слова, Василий отвел Орисю ближе к двери в сени.

– Береги себя, – сказала она.

– Береги! – повторил Ва€илий. – Мама моя тоже наказьгвала, когда я уезжал в военное училище: «Береги себя!» И еще раньше, когда я ходил купаться на речку. Боялась, чтобы не утонул. Как давно, кажется, это было..

– Жалела она тебя… – ласково проговорила Орися. – Береженого и бог бережет, сказала бы моя мать…

– Я и берегу себя…

– Говорит и не улыбнется! – девушка смерила Василия взглядам.

– Вот вы с матерью будьте осторожны. Если я не вернусь вечером, чтоб никаких следов здесь не оставалось. Один патрон может погубить вас!

– Не найдут… – сказала Орися и потупила глаза, думая о своем.

С каждым днем она все сильнее привязывалась к Василию. Не повидает его день – сама не своя. Тревога за судьбу близкого человека не оставляла ее. Почему им и вправду не жить, не любить друг друга?.. Она подняла голову, глаза ее заволокли слезы.

– Я вернусь, Орися! – шептал он. – Наперекор всем врагам вернусь!

А она смотрела ему в лицо, будто хотела навсегда запомнить все его черточки. Потом приподнялась на цыпочки и прижалась губами к его губам.

– Родная моя!

– Пусть тебя охраняет от злого недруга моя любовь и материнская молитва. Мать каждый вечер молится за воина Василия, за воина Петра и за воина Степана. Она тебя считает своим.

– Не знаю, что и сказать, – ответил Василий. – Твоя мать… настоящая мать!

Он сделал было несколько шагов, потом вернулся и крепко обнял Орисю, прижимая к своей груди.

– Ты слышишь, как отстукивает мое сердце?! Это оно твердит безостановочно, тысячи раз и будет твердить всю жизнь: «Люблю Орисю! Люблю Орисю!»

Всю дорогу и долго патом, ожидая вызова у высокого начальства, видел Василий черные глаза и нежное румяное лицо девушки, ее широкие черные брови, ощущал прикосновение немного припухших губ. Он жил сейчас своей весною, своим юношеским счастьем…

Василий так погрузился в свои думы, что не сразу услышал, когда его вызвали.

Его спросили, почему прибыл не сам комендант, поинтересовались, как дела у них в районе. Роберт отвечал так, как его проинструктировал гауптман.

Майор, с которым разговаривал Роберт, любезно обратился к невероятно длинному, худощавому человеку с погонами генерал-лейтенанта:

– У вас ничего не будет, господин генерал?

– Нет. – Генерал поднял глаза на посланца Хариха. – Гауптман заболел?

– Так точно.

– Жаль… Я собирался к нему. – И он пристально посмотрел на Василия.

Молчание казалось ему бесконечным, а на деле оно длилось две секунды. Прервал его майор, спросив у генерал-лейтенанта:

– Вы знаете гауптмана Хариха?

– Харих мой земляк, – ответил генерал. – С его фабрики в Баварии я всегда получал свежие молочные сосиски!..

«Подавился бы ты этими сосисками!» – облегченно подумал Василий, постепенно овладевая собой…

– Передайте гауптману Хариху: возможно, через несколько дней я заверну к нему.

– Сочту большой честью передать ваши слова моему начальнику. Мы будем безмерно рады приветствовать вас в наших краях! – торжественно и громко, как будто отдавая рапорт, промолвил Гохберг.

– Кстати, господин генерал, вы будете иметь возможность заблаговременно ознакомиться с местностью, – сказал тихим и вкрадчивым голосом третий из присутствующих, склонив голову к генералу. – Кажется, там будет дислоцироваться ваша славная дивизия.

– Кажется, – небрежно ответил генерал, рассматривая какие-то бумаги.

Майор теперь уже доброжелательно обратился к переводчику Гохбергу:

– Вы можете отдохнуть и перекусить в столовой для офицеров. Если у вас в городе дел нет, возвращайтесь домой…

– Спасибо! Слушаю!

– Итак, продолжим! – сказал генерал. – Фюрер хочет эту мощную, историческую операцию назвать «Цитадель».

Василий шел к двери, а ноги его тянули назад. «Цитадель»! Что это за операция? Где она будет осуществляться? Ради какой операции коменданты привозят сведения, принуждают жителей городов и сел копать рвы, траншеи? Василий замедлил было шаги.

– Вы что-нибудь забыли сказать? – окликнул его майор.

– Простите, господин майор, – извинился Роберт. – Нет. Ничего…

Василий поспешно вышел. И только когда был уже в двухстах шагах от этого здания, опомнился.

Он шел утомленный, как будто его долго парили в бане.

В столовой сел за отдельным столиком и начал просматривать меню.

Вокруг велись негромкие разговоры о службе, о женщинах, о будущих поездках в родные края. Одни офицеры верили в то, что к лету получат отпуска. Другие, пессимисты, возражали и жаловались на свою судьбу.

– Расхныкались! А знаете ли вы, какие к нам танки присылают? Русские «Т-34» ничто против наших «Т-6». У Иванов и снарядов таких нет, чтобы пробить нашего «Тигра»! – стиснул кулаки командир танковой роты.

– Русские тоже не сидят сложа руки, – ответил обер-лейтенант.

– Стальной танковый кулак с одной стороны, с другой – р-раз таранным ударом, и Иван в железных тисках…

– Если бы так!

– Будет! Мы отомстим за кровь солдат шестой армии фельдмаршала фон Паулюса!

– Будет! – поддержали воинственного капитана и другие.

На одном из столов появилась бутылка рому.

– За успех на новых танках!

– За наших «тигров» и «фердинандов»! За нашу победу!

Старший посмотрел на часы; офицеры поднялись и вышли.

Пошел за ними и Роберт Гохберг.

Танкисты направились к железной дороге. Вскоре Роберт увидел в парке несколько десятков новых, коренастых танков с длинноствольными пушками. На путях стоял эшелон с машинами, закрытыми брезентом. Возле вагонов хлопотливо сновали одетые в комбинезоны танкисты.

Пытливыми глазами Василий смотрел на новые тяжелые танки, на мощные самоходные артиллерийские установки.

«Вот они, «тигры» и «фердинанды»! Это на них, как на каменную гору, надеются офицеры и тот оберст-инженер, который приезжал к Хариху. «Таранный удар с двух сторон…» Куда же они собираются бить? «Отомстим за кровь шестой армии!» Ничего не скажешь, добрые танки!» – говорил сам с собой Василий, слоняясь около железной дороги…

«Скорее домой, к Орисе!» Он крепко сжимал в руках руль мотоцикла. Из глаз, однако, не исчезали стальные машины, а в мыслях всплывало такое же могучее, как и тяжелые танки, понятное и в то же время таинственное слово «Цитадель». Сколько бы он отдал, чтобы узнать подлинный смысл этого зашифрованного понятия. «Могучая историческая операция «Цитадель»!..» Как будто так говорил генерал. Впрочем, все операции у них «исторические»…»

Мотоцикл вырвался на шоссе и, вздымая курчавый дымок пыли, с ревом понесся, опережая автомашины.

«Цитадель»! Были бы рядом с Василием его друзья – Евгений, Роман, Дмитрий, Анатолий! Они бы дознались, в чем тайна этого слова, откуда и куда двинутся грозные стальные кулаки противника на позиции наших войск. Их бы встретили таким огнем, какого свет не видывал. «Цитадель»!

Василий крепко стиснул зубы и, согнувшись, едва не касаясь головой руля, помчался стрелой.

Тихонько скрипнув дверью, Василий вошел на погребню. Сквозь трещину в стене проникал солнечный луч и расплескивался в бочонке, что, скособочившись, стоял около дверей. В углу – старая, уже истлевшая рыбачья сеть, которой еще в предвоенные годы пользовались сыновья Марфы. Под потолком от дуновения ветерка, что ворвался через открытые двери, задрожала паутина. Внизу на куче валялись два вала от кросен, поломанная шестерня с зубьями и другие части этого бездействующего с годов коллективизации орудия производства. Серая пыль густо устлала опрокинутую колодку улья. На крюке висели обручи от рассыпавшейся бочки.

Василий постоял с минуту, поглядывая на эту рухлядь, потом подтянулся и, ловко закинув ноги, оказался на чердаке.

Приготовив аппарат, он уселся на соломе. В эти минуты Василий жил только работой. Он выстукивал четко и уверенно, словно от сотрясения его трех пальцев, державших головку ключа, зависела судьба важнейшей операции. В представлении радиста этот ритмичный стук преображался в грохот батарей, огонь которых косил фашистских солдат, а снаряды рвали тяжелых черных «тигров» и «фердинандов» с разверзнутыми жерлами пушек.

Время шло. В эфир вылетело, направляясь за линию фронта, уже более тысячи знаков. А радисту казалось, что это просвистели тысячи бомб прямо над головами гитлеровцев, над их цистернами с бензином, над их складами с боеприпасами. Поток огня и железа крушил «крепости» и «бастионы» врага и выжигал фашизм с европейского материка. Вот каким всесильным было постукивание телеграфного ключа в руках Василия!