Влюбиться в Венеции, умереть в Варанаси - Джефф Дайер

— Нет, я только мельком видела его в Блэкбуше в семьдесят каком-то году.

— В семьдесят восьмом. Я тоже. Правда, это было нечто?

Вот так случаются прорывы — момент, когда люди обнаруживают, что у них есть что-то общее, даже если это общее есть у всех от двадцати до семидесяти лет от роду, — интерес к Бобу Дилану. Благодаря небольшому лукавству с Джеффовой стороны интервью теперь имело шанс перерасти в то, чем оно всегда пытается прикинуться, — в непринужденную беседу.

— Я также был на концерте в Эрлс Корте.

— Там меня не было.

— А что еще вам нравится? — спросил Джефф, борясь с искушением углубиться в дебри диланологии.

— «Танджерин Дрим», — сказала она. — И «Ван дер Грааф Дженерэйтор»[68].

Было непонятно, шутит она или говорит серьезно.

— А вы видели «Ван дер Грааф» вживую? — спросил Джефф, просто чтобы что-то спросить.

— Я немножко знала Пита Хэмилла.

— Правда? И каким он был?

— Очень славным. Славным, начитанным английским мальчиком с хорошими манерами.

— «Н to Не Who am the Only One», — назвал Джефф.

— «Pawn Hearts»[69], — парировала Джулия Берман.

Джеффу показалось, что она вот-вот рассмеется, но нет, до этого не дошло.

— Был и еще один, правда, я все время забываю название…

— «The Least We Can Do is Wave to Each Other».

— Точно.

— «Aerosol Grey Machine»[70].

— Бог мой, — воскликнул Джефф, — вы и вправду знаете этого вашего «Ван дер Граафа».

Подобные разговоры были ему не впервой — другие группы, но формат в целом тот же, — так было много раз, но всегда с мужчинами. Слышать это от женщины было совершенно непривычно, зато его интерес к такому диалогу был на порядок выше. Словно прочитав его мысли, она сказала:

— Странное получается интервью, вы не находите? Ваш «Культур», через «у» и «р» на конце, — журнал о прогрессив-роке?

— Увы, нет. Хотя было бы здорово, — ответил он, внезапно поняв, что чувствует себя здесь с ней отлично. И интервью пройдет как нельзя лучше. Ну, или прошло бы, не протяни она руку и не выключи диктофон.

— Вы любите курить траву, Джефф?

— Еще бы!

— Прекрасно. Буду с вами честной — я обожаю покурить, хотя я была бы вам признательна, если бы вы не упоминали это в интервью.

— Ни в коем случае.

Она ушла во тьму апартаментов, заставив Джеффа пожалеть о своем самоуверенном «еще бы!». В прошлом веке он и вправду любил курнуть, но новое тысячелетие ознаменовалось засильем сканка[71] какой-то суперсилы, так что он благоразумно бросил это дело. В восьмидесятые обкуриться гашишем было кайфово и весело, но обдолбаться сканком — а им можно было только обдолбаться, и никак иначе — это был совсем другой экспириенс. Прямой путь в беспредел, в объятия паранойи и депрессии.

Она вернулась с пакетом травы. Джефф старался не показать виду, что нервничает.

— Эээ… один момент, — заметил он. — Табак я не курю.

— Я тоже. Это хорошая ямайская трава, а не тот ужасный сканк.

— Слава богу, — он едва не взвыл от облегчения, — терпеть его не могу.

Как замечательно складывалась эта поездка в Венецию. Все, решительно все шло как по маслу.

— Жуткая отрава. Страшно подумать, что он делает с мозгами детишек, которые курят его день и ночь.

— О, весьма, — сказал он уже второй раз за последние два дня.

Она скрутила небольшой тонкий косяк, затянулась и передала ему. Он сделал то же самое и вернул его. Трава подействовала сразу и самым приятным образом. Они вместе словили кайф. Свет стал ярче и чище. Канал отбрасывал блики на желтую стену дома напротив. Его повело сильно, но при этом совершенно изумительно. Прямо как в старые добрые времена.

— Так мы говорили о «Хоквинде»[72], — сказал он.

— И запомните, никаких упоминаний о том, что мы делали, в вашей статье. Никаких намеков и подмигиваний.

— Обещаю.

Горло у него горело. От большого глотка минералки его защипало еще сильнее.

— С сожалением оставляя тему прогрессив-рока семидесятых, хотел бы попросить вас немного рассказать о Стиве Морисоне.

— Обаятельный мужчина. Довольно приличный художник. Совершенный ублюдок.

«Это полный улет!» — подумал Джефф, но уже через мгновение не мог вспомнить, имел он в виду интервью или траву.

— Надеюсь, не надо просить вас воздержаться от цитирования и этого моего высказывания?

— Разумеется. Вы имеете в виду весь ответ или только последнее предложение?

— Я имею в виду первые два.

Они расхохотались. Все было так весело.

— А что вы думаете о том, что он делает теперь? В шестидесятые его очень уважали. Я имею в виду, как изменилось ваше отношение к нему с течением времени?

— Его творчество было очень разным. Лучшие его вещи не уступят Ходжкину[73].

Джефф внимательно посмотрел на нее, стараясь проникнуть через темные стекла очков, увидеть ее глаза, понять, что она хотела сказать этой ремаркой. Ходжкин в последние годы превратился в ходячий курьез. Джефф подождал, пока она разовьет эту тему, но она уже переключилась обратно на Морисона.

— Его ранние фигуративные работы и вправду хороши. У него был дар схватывать, как человек стоит, какие у него отношения со средой. А если не было никакой среды, то какие у него отношения с самим собой. Это давало такую психологическую глубину, которую не всегда можно облечь в слова, но которую явно видно. Ее мог почувствовать каждый, несмотря на то что в картине не было ничего — ровным счетом ничего — внутреннего. Она получалась объективной, словно фотография.

— О да, — сказал Джефф.

Впечатленный точностью ее анализа, он, однако, никак не мог вспомнить, с чего все началось. Вот в чем прелесть диктофона — это все равно что иметь внешнюю память. Правда, диктофоны для этого хорошо бы включать.

— Черт, — сказал он и снова нажал «запись».

— Надеюсь, вы не ждете, что я скажу все то же самое еще раз?

— О нет, что вы.

Мимо проплыла моторная лодка, канал вздохнул и вспенился, расходясь клином, снова оживляя золотые блики на стене.

— А как… вы воспитывали Ники одна, живя то в Лондоне, то во Франции? Как это было?

— Отлично. У нас была чудная квартира в Париже. Приличное жилье в Лондоне. В деньгах я недостатка не испытывала. А Ники была очень легким ребенком.

— И что же? Чем вы занимались? Я имею в виду, помимо воспитания Ники.

— У меня не было потребности чем-то всерьез заниматься. Написала несколько статей. Подумывала — очень абстрактно — написать книгу, но руки так и не дошли.

— Поговаривали о мемуарах…

— Ну да, я сделала пару черновых набросков, но мне не хватило усидчивости, да и не было ничего такого, о чем мне хотелось бы написать глубоко. Так что у меня не было ни опоры, ни стимула. Да, несколько знаменитых друзей, но им я была слишком верна — или же слишком пристрастна, — чтобы поведать что-то действительно интересное. Сами знаете, такие книги лучше всего получаются, если они замешаны на предательстве. Я не испытывала желания предавать или сводить счеты. А сама идея литературного труда не слишком меня вдохновляла. Так что я просто жила. Скажите, вам бывает скучно?

— Мне? Да, постоянно.

— Это большое преимущество. Понимаете, я никогда не умела скучать. Я вроде тех странных людей в Индии или Африке, которые сидят на обочине дороги, уставясь в пространство. Я могу ничего весь день не делать и при этом чувствовать себя совершенно счастливой. И у меня никогда не было амбиций. Даже в самой элементарной и негативной форме — зависти к чужому успеху. Наверное, поэтому у меня было так много друзей: я действительно радовалась их победам, в то время как очень многие вокруг оценивали свою жизнь лишь в сравнении с тем, как преуспевают все вокруг. Наверное, я слишком много говорю…

— Нет, вовсе нет. На самом деле все это очень здорово…

Джефф покосился на диктофон, желая убедиться, что он работает, что, включив запись, он случайно его не выключил. Под кайфом такие вещи случаются сплошь и рядом.

— И все это относится прежде всего к Ники?

Он метил прямо в цель — как острие булавки. Или как Паксман[74].

— Да. Было ясно, что она что-то такое сделает. Если не музыка, то живопись или литература. В ней есть эта неудовлетворенность миром — в отличие от меня. Мне всегда было очень комфортно с тем, кто я и что я.

И это была правда. Она сидела перед ним в комфортной позе и болтала о себе без всякого налета эгоизма, просто рассказывая о человеке, который по странному стечению обстоятельств был ею самой. Да, у нее явно должно быть много друзей. С ней было легко. С ней ты чувствовал себя комфортно — при этой мысли Джефф немедленно почувствовал себя крайне некомфортно. Нужно было как-то перевести разговор на рисунок, о котором просил Макс и который в каком-то смысле был важнее всего интервью, вместе взятого. Тень дома Джулии медленно ползла по стене напротив, как грузовая марка[75], — казалось, на крышу дома неспешно грузят тонны песка, и он постепенно погружается в канал.