Если бы не ты - Чарли Ви

голос такой тихий, что приходится повторить. Руки скручивает от боли, так сильно я цепляюсь за ветку. Страшно. Убиться насмерть не входило в мои планы. Зажмуриваюсь, чтобы прогнать из ниоткуда взявшиеся слёзы. Нельзя плакать. Нельзя. Вот как спасёшься и окажешься дома, вот тогда от души наревёшься.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я снова решаюсь двинуться в места.

— Добрыня! — громко шепчу, не дожидаясь, пока спущусь окончательно. — Я видела! Там, в той стороне, домик! Кажется, егерский!

Он смотрит на меня с недоверием.

— Ты уверена?

— Не совсем, но… там точно что-то есть!

Теперь нужно решить, как прогнать волков. Сидим и думаем, перебираем варианты, но ничего дельного в голову не приходит.

— Можно было бы шишки поджечь, — предлагает Добрыня. — Но до них недотянуться.

— У меня идея! — выпаливаю вдруг. — Можно поджечь что-нибудь из одежды!

— А потом замёрзнуть от холода? — хмурится Добрыня.

Оглядываю себя. Что я могу отдать из одежды? Носки нельзя, штаны тоже, может, футболку? И меня озаряет.

— Бюстгальтер! — предлагаю я. — Он из хлопка без поролона, немного погореть успеет.

Добрыня смотрит на меня с удивлением, но не спорит. Снимаю свой синенький в мелкие цветочки лифчик, сразу становится холодно, соски мгновенно колом встают. Добрыня, как истинный джентльмен отвернулся и не смотрит. Протягиваю свой бюстгальтер ему. Он достаёт зажигалку. Поджигаем сначала мой бюстгальтер, а от него — сухую ветку. И как бы абсурдно не выглядела изначально идея с поджиганием, но пламя быстро разгорается. Поджигаем следующую ветку, и вот уже у нас в руках два пылающих факела.

С криком начинаем кидать горящие палки вниз, целясь в волков. Запах палёной шерсти, вой и рычание разносится по лесу. Кажется, мы попали! Волки отступают вглубь леса.

Ждём ещё час, на всякий случай. Хочется уже слезть поскорее и почувствовать землю под ногами, но Добрыня не даёт. Говорит, надо убедиться, что волки не вернутся.

Тишина кажется зловещей, пальцы ломит от холода. А большие пальцы на ногах вообще не чувствую, и, кажется, ещё пара минут, я сама взвою от холода, не хуже волков.

— Пошли, — наконец говорит Добрыня, и мы начинаем спуск.

Ноги заплетаются, каждый шаг даётся с трудом. Поддерживаем друг друга, чтобы не упасть. Возвращаться за вещами нет смысла, да и сил особенно нет. Идём медленно, из последних сил. Ориентируемся по моим воспоминаниям. Я бы наверно уже давно где-нибудь свалилась, если бы Добрыня отпустил. Но он упорно тащит меня за собой.

Когда добираемся до избушки, уже совсем темно.

Это действительно маленькая неказистая избушка. Открываем дверь, она даже не заперта. Поленом только подпёрта. Как только вижу кровать, тут же валюсь от усталости на неё. Нет сил ни двигаться, ни что-то смотреть. Оказывается это такой кайф просто лежать и не двигаться.

Только минут через десять, как мне кажется, я открываю глаза.

Оказывается, пока я лежала Добрыня, не терял времени зря. Он уже затопил печь. Дым от разгоревшихся поленьев наполняет комнату, и только когда Добрыня открывает задвижку, дым устремляется в трубу, и в комнате становится светлее. Комната наполняется теплом и уютом. Треск поленьев напоминает о доме, даёт ощущение покоя. Боже, как же мне этого не хватало.

Осматриваю скудную обстановку: старая закопчённая печь, деревянная кровать, на которой лежу я, стол с двумя старинными стульями ручной работы и кухонный шкаф. На печке лежат сухие дрова, которые Добрыня перекладывает на пол.

И начинает осматривать ящики. И вдруг — чудо! — в его руках появляется несколько банок тушёнки.

— Алеся, смотри! — хрипло зовёт он, и я понимаю, что это — настоящий праздник. Мы даже не смотрим на дату. Не принюхиваемся, протухло мясо или нет.

Мы просто набрасываемся на тушёнку, как оголодавшие звери. Едим прямо из банки, не обращая внимания на жир, застывший на губах. Кажется, вкуснее я ничего в жизни не ела. Смакую каждый кусок. Это настоящий праздник. Когда съедаю последний кусочек, смотрю на Добрыню, он смотрит на меня.

— Это настоящее чудо, — говорю я.

— Главное, чтобы не сказка про трёх медведей, — усмехается Добрыня. — А то с тремя медведями я, боюсь, не справлюсь. На меня неожиданно накатывает необъяснимая нежность к этому волевому человеку. Он ни разу за всё время не пожаловался, наоборот, я без него уже давно бы где-нибудь лежала окоченевшая. Мы ещё немного сидим молча, смотрим на огонь в печи и слушаем, как завывает ветер за окном. Каждый думает о своём. Я думаю о том, как нам повезло найти эту избушку. И о том, что кровать здесь одна.

— Иди ложись, — говорит Добрыня, словно прочитав мои мысли.

Качаю головой.

— Мы оба устали. Надо передохнуть обоим. Так что давай ляжем вместе. Волки же дверь открывать не умеют, даже если выследят нас.

— Кровать одна, не поместимся, — возражает Добрыня.

— На двери как-то помещались, а на кровати не поместимся? Не вредничай, Добрынь. Нам надо отдохнуть, ты не супермен.

— Ну да, — нехотя соглашается. — А так хотелось. Ладно, ложись тогда к стене. Я на краю лягу.

Оказаться в горизонтальном положении, да ещё и без куртки, прижимаясь спиной к твёрдой мужской груди. Оказывается, счастье бывает таким простым и нетребовательным. Сытый желудок, возможность уснуть не на снегу, а на кровати и сильные мужские объятия — всего-то.

Глава 17

Просыпаюсь от ощущения тепла, разливающегося по всему телу.

Потягиваюсь, как же хорошо. Сначала не понимаю, где я. Но потом приоткрываю глаза, сквозь сонную дымку вижу, как проступают очертания бревенчатых стен, а по комнате разносится тихий мерный треск поленьев.

Добрыня уже печь затопил, видимо.

И лёг обратно ко мне.

Он спит, уткнувшись лицом в мои волосы. Его рука крепко обнимает меня за талию, прижимая к себе. Чувствую его ровное, спокойное дыхание на своей шее. Никогда не думала, что человеку может быть так хорошо в какой-то избушке посреди леса.

Вчерашний страх и отчаяние отступили, оставив место благодарности и… чему-то ещё. Чему-то новому, зарождающемуся где-то глубоко внутри.

Стараюсь не шевелиться, чтобы не разбудить его. Любуюсь его спокойным лицом. Во сне он кажется совсем другим. Более мягким, что ли. Нет привычной суровости и настороженности во взгляде. Просто мужчина, уставший, но есть в нём настоящая мужская красота. Прямой нос, густые брови со складкой между ними. Хорошо очерченные губы, прикрытые сейчас отросшей бородой. Осторожно касаюсь кончиками пальцев его щёки. Кожа гладкая, немного щетинистая. Он вздрагивает во сне и сильнее сжимает меня в объятиях. Мне становится неловко от собственного прикосновения, от этой внезапно нахлынувшей нежности. Отдёргиваю