Зима тревоги нашей - Джон Стейнбек

– Неважно, верю или не верю. Кое в чем вы попали в самую точку. Насчет некоторых моих мыслей, некоторых поступков.

– Ну, например?

– Например – что настало время для перемен.

– Вы, верно, думаете, что я подтасовала карты?

– Неважно. Если и подтасовали, что вас заставило подтасовать так, а не иначе? Об этом вы не думали?

Она посмотрела мне прямо в глаза, пытливо, внимательно, с подозрением.

– Д-да, – сказала она вполголоса. – То есть я хочу сказать – нет, не думала. Что меня заставило подтасовать так, а не иначе? Выходит, и подтасовка не подтасовка.

В дверь заглянул мистер Бейкер.

– Привет, Марджи, – сказал он. – Итен, вы поразмыслили над моим предложением?

– Поразмыслил, сэр. И хотел бы поговорить с вами.

– Пожалуйста, Итен, когда угодно.

– В будни мне трудновато выбрать время. Вы же знаете, Марулло почти не появляется здесь. А вот завтра вы будете дома?

– После церкви, разумеется, буду. Отличная идея. Приходите часа в четыре, вместе с Мэри. Пока дамы будут обсуждать весенние шляпки, мы с вами уединимся и…

– У меня к вам целая куча вопросов. Пожалуй, я их заранее выпишу на бумажку.

– Сделайте милость. Что знаю, все охотно скажу. Так, значит, до завтра. Привет, Марджи.

Когда он ушел, Марджи сказала:

– Вы не теряете времени.

– А может, просто подчиняюсь судьбе. Слушайте, не сделать ли нам такой опыт? Раскиньте опять карты – вслепую, не глядя, и посмотрите, сойдется ли со вчерашним.

– Нет! – сказала она. – Так нельзя. Вы что, шутите или вас и вправду затронуло?

– По-моему, дело тут не в том, веришь или не веришь. Я, может быть, не верю в сверхчувственное восприятие, или в молнию, или в водородную бомбу, или даже в такие вещи, как фиалки или стая рыб, но я знаю, что все это существует. Я и в привидения не верю, а между тем я их видел.

– Ну, вы шутите.

– Нисколько.

– Вы перестали быть самим собой.

– Верно. Это с каждым случается время от времени.

– Но что послужило причиной, Ит?

– Не знаю. Может быть, мне надоело стоять за прилавком.

– Давно пора.

– Скажите, вам действительно по душе Мэри?

– Конечно. Почему вы спрашиваете?

– Казалось бы, вы совсем не… ну, в общем, вы с ней очень разные.

– Понятно, что вы хотите сказать. И все-таки она мне по душе. Я просто люблю ее.

– Я тоже.

– Везет же людям.

– Я знаю, что мне повезло.

– Не о вас речь, а о ней. Что ж, пойду варить свою бурду. А насчет карт я еще подумаю.

– Только не откладывайте, надо ковать железо, пока горячо.

Она вышла, постукивая каблуками, ее подбористый зад пружинил, точно резиновый. Я ее никогда не видел до этого дня. Сколько, наверно, есть людей, на которых я всю жизнь смотрю и не вижу. Даже подумать страшно. И опять в скобках. Когда двое встречаются, каждый в чем-то изменяет другого, так что в конце концов перед вами два новых человека. Может быть, это значит… Нет, к черту, это слишком сложно. О таких вещах я решил думать только ночью, когда не спится. Меня напугало, что я не отпер лавку вовремя, забыл. Это все равно что оставить свой платок на месте преступления или, скажем, очки, как в том знаменитом чикагском деле. Что кроется за этим? Какое преступление? Кто убийца и кто убитый?

В полдень я приготовил четыре сандвича с сыром и ветчиной, положил салат и майонез. Сыр и салат, сыр и салат, лезьте на дерево, кому дом маловат. Два сандвича я отнес вместе с бутылкой кока-колы к боковой двери банка и вручил Джою.

– Ну, нашли ошибку?

– Нет еще. Все глаза проглядел, честное слово.

– Отложили бы уж до понедельника.

– Нельзя. Банковское дело любит точность.

– Иногда, если перестанешь ломать голову, тут тебя и озарит.

– Это я знаю. Спасибо за сандвичи. – Он приподнял верхний ломтик хлеба, проверяя, положил ли я салат и майонез.

Торговать бакалеей в канун Пасхи – это, как сказал бы мой августейший и невежественный сын, «мертвое дело». Но произошли два события, которые, во всяком случае, доказывали, что где-то глубоко-глубоко во мне и в самом деле совершается перемена. Ни вчера, ни позавчера я бы, наверно, не вел себя так, как повел сегодня. Представьте себе, что вы перебираете образцы обоев и вдруг перед вами развернули совершенно новый узор.

Сперва в лавку заявился Марулло. Его жестоко мучил артрит. Он то и дело сгибал и разгибал руки; точно атлет-гиревик.

– Как дела?

– Так себе, Адьфио. – Никогда раньше я его не называл по имени…

– В городе сегодня пусто…

– Что же вы не говорите «мальчуган»?

– Мне казалось, ты этого не любишь.

– Напротив, Альфио, очень даже люблю.

– Все разъехались. – Видно, плечи ему жгло, как будто в суставы был насыпан горячий песок.

– Когда вы перебрались из Сицилии сюда?

– Давно. Сорок лет назад.

– И с тех пор ни разу там не были?

– Ни разу.

– Почему бы вам не съездить туда в гости?

– Зачем? Все теперь там по-другому.

– И вам не интересно посмотреть?

– Да нет, не очень.

– А родные у вас есть?

– Как же, брат и его дети, и у детей уже тоже есть дети.

– Что ж, вам совсем не хочется повидать их?

Он посмотрел на меня так, как я, должно быть, смотрел на Марджи, – точно в первый раз увидел.

– С чего это ты вдруг, мальчуган?

– Тяжело смотреть, как этот артрит мучает вас. В Сицилии ведь тепло. Может, там у вас поутихнут боли.

Он подозрительно покосился на меня.

– Что с тобой случилось?

– А что?

– Ты сегодня не такой, как всегда.

– А! Узнал одну приятную новость.

– Уж не собрался ли ты уходить от меня?

– Пока еще нет. Если бы вы надумали ехать в Италию, не беспокойтесь, я вас дождусь.

– А что за новость?

– Не хочу говорить до поры до времени. Это ведь дело такое… – Я покрутил рукой в воздухе.

– Деньги?

– Не исключено. А в самом деле, Альфио, человек вы богатый. Прокатились бы, пусть там в Сицилии поглядят, что такое богатый американец. И на солнышке бы погрелись. А лавку можете спокойно оставить на меня. Вы сами это знаете.

– Так ты не думаешь уходить?

– Да нет же, черт возьми. Вы меня достаточно знаете, разве я способен вас подвести?

– Тебя словно подменили, мальчуган. Что с тобой?

– Я же вам сказал. Поезжайте, понянчите bambinos. [10]

– Я теперь там чужой, – сказал он, но я почувствовал, что посеял в его душе тень чего-то – посеял крепко. И уже не сомневался, что вечером он придет в лавку и станет проверять книги. Подозрительный, сволочь.

Не успел он уйти, явился – точь-в-точь как накануне – коммивояжер «Б. Б. Д. и Д.».

– Я не по делу, – сказал он. – Просто собрался до понедельника в Монток. Вот и решил зайти по дороге.

– Очень кстати, – сказал я. – Мне как раз нужно вам кое-что отдать. – И протянул ему бумажник, откуда торчали двадцать долларов.

– Это вы зря. Сказал же я вам, что пришел не по делу.

– Возьмите!

– Как мне вас понимать?

– В наших местах так скрепляют договор.

– Но что случилось, вы обиделись?

– Ничуть не бывало.

– Так почему же?

– Возьмите! Торги еще не окончены.

– Господи, неужели Вэйландс предложил больше?

– Нет.

– Кто же, черт побери?

Я всунул двадцатидолларовую бумажку в его нагрудный карман, за уголок платка.

– Бумажник я оставлю себе, – сказал я, – он мне нравится.

– Послушайте, я не могу предложить другой цены, пока не снесусь с главной конторой. Подождите хотя бы до вторника. Я вам позвоню. Если вы услышите «Говорит Хью», знайте, что это я.

– Звоните, мне ваших денег не жаль.

– Но вы подождете, как я прошу?

– Подожду, – сказал я. – Увлекаетесь рыбной ловлей?

– Только в дамском обществе. Пробовал пригласить в Монток Марджи конфетка, а не дамочка! Какое там! Напустилась на меня так, что я не знал, куда деваться. Не понимаю я женщин.

– Да, они все чудней и чудней становятся.

– Золотые ваши слова, – сказал он как-то по-старомодному. Он был явно озабочен. – Ничего не предпринимайте до моего звонка, – сказал он. – Господи, а я-то думал, что имею дело с наивным провинциалом.

– Я не намерен обманывать доверие хозяина.

– А, чушь. Вы просто хотели увеличить ставку,

– Я просто отказался от взятки, если вам так хочется называть вещи своими именами.

И вот вам доказательство, что во мне что-то изменилось. Я сразу вырос в глазах этого субъекта, и мне это понравилось. Даже очень понравилось. Прохвост решил, что мы с ним одного поля ягоды, но я покрупнее.

Перед самым закрытием лавки позвонила Мэри.

– Итен, – начала она, – ты только на меня не сердись…

– За что, моя былинка?

– Понимаешь, она такая одинокая, и мне… словом, я пригласила Марджи к обеду.

– Ну что же.

– Так ты не сердишься?

– Да нет же, черт возьми!

– Не чертыхайся. Завтра Пасха.

– Ах, кстати. Почисть свои перышки. Мы завтра в четыре часа идем к Бейкерам.

– К ним домой?

– Да, мы приглашены к чаю.

– Мне придется идти в костюме, который я сшила для пасхальной службы.