Иван IV «Кровавый». Что увидели иностранцы в Московии - Владимир Мединский

Текст печатается по изданию: Флетчер Дж. О государстве Русском // Проезжая по Московии. М., 1991.

Часть вторая. Сказочники из Европы

«Жесточайший и ужасный» Иван

Владимир Мединский

Торговля с европейскими странами через северный путь не стала «окном в Европу». Рубить его надо было на Балтийском море. В январе 1558 года началась русско-ливонская война, и первые же походы царских воевод оказались удачными. В течение года войска Ивана Грозного прошли всю территорию Прибалтики – до Восточной Пруссии.

В ноябре 1562 года во главе войска царь выступил к Полоцку и в феврале следующего года взял его. Это было очень важной победой: по Западной Двине открывался путь к столице Литвы Вильне.

Успех Ивана вызвал бурю негодования у Сигизмунда. Не имея сил на военный реванш, он применил излюбленное средство польских политиков – занялся распространением компромата. Во время Ливонской войны европейские страны наводнили «летучи листки», на которых московит выступал в роли пугала – двойника другого «страшилища – турка», т. е. турецкого султана. Под картинкой значились эпитеты: «жесточайший и ужасный». Русский государь предстал в образе кровавого тирана.

Поляки добивались, чтобы Россия оказалась в полной изоляции и не смогла заключить договоров о военной помощи ни с Англией, ни с Данией, ни со Швецией, ни с Империей. В XX веке те же методы применял Геббельс, правда, нацеливая пропаганду на собственное население, а в XXI – его идеологические преемники со «сказаниями» про 2 миллиона изнасилованных Красной армией немок.

«ЛЕТУЧИЙ ЛИСТОК», 1561

Весьма мерзкие, ужасные, доселе неслыханные, истинные новые известия, какие зверства совершают московиты с пленными христианами из Лифляндии, мужчинами и женщинами, девственницами и детьми, и какой вред ежедневно причиняют им в их стране… Всем христианам в предостережение и улучшение их греховной жизни писано из Лифляндии и напечатано.

Польские агенты начали агитацию среди русской знати, склоняя ее на сторону короля. Некоторые нестойкие воеводы, в том числе и князь А.М. Курбский, бежали в Литву. Там они включились в кампанию по дискредитации Ивана IV. Письма Курбского к царю и сочиненная им внушительная «История о великом князе Московском» полны злобных измышлений и наветов. К сожалению, целый ряд историков считает князя-перебежчика чуть ли не героем и борцом с тиранией.

Подобно «Истории» Курбского сочинение «Краткое сказание о характере и жестоком правлении Московского тирана Васильевича» Альберта Шлихтинга. Его некоторые историки опять же считают важным источником по истории опричнины.

ШЛИХТИНГ. КРАТКОЕ СКАЗАНИЕ

Когда наш король прикажет позвать к себе кого-нибудь, то достойно удивления отметить, как у этого человека ликует сердце, восхищен дух, каким счастливцем считает себя тот, с кем хочет встретиться государь, и потому такое лицо уходит полное надежды получить милость в лицезрении государя. Но как солнце отличается от луны, так добродетель и милость нашего короля от тирании князя Московии. Если он прикажет притти к себе какому-либо знатному сенатору или воину, тот, собираясь пойти к тирану, прощается с женой, детьми, друзьями, как бы не рассчитывая их никогда видеть. Он питает уверенность, что ему придется погибнуть или от палок, или от секиры, хотя бы он и сознавал, что за ним нет никакой вины.

…Московитам врождено какое-то зложелательство, в силу которого у них вошло в обычай взаимно обвинять и клеветать друг на друга пред тираном и пылать ненавистью один к другому, так что они убивают себя взаимной клеветой. А тирану все это любо, и он никого не слушает охотнее, как доносчиков и клеветников, не заботясь, лживы они или правдивы, лишь бы только иметь удобный случай для погибели людей, хотя бы многим и в голову не приходило о взведенных на них обвинениях. При дворе тирана небезопасно заговорить с кем-нибудь. Скажет ли кто-нибудь громко или тихо, буркнет что-нибудь, посмеется или поморщится, станет веселым или печальным, сейчас же возникает обвинение, что ты заодно с его врагами или замышляешь против него что-либо преступное. Но оправдать своего поступка никто не может: тиран немедленно зовет убийц, своих Опричников, чтобы они взяли такого-то и вслед затем на глазах у владыки либо рассекли на куски, либо отрубили голову, либо утопили, либо бросили на растерзание собакам или медведям.

Выстроив таким образом дворец, он начал там жить с многочисленной стаей своих опричников или убийц, которую набрал из подонков разбойников. Именно, если он примечал где-нибудь человека особо дерзкого и преступного, то скоро привлекал его к сообществу и делал слугою своего тиранства и жестокости. Как только он почувствовал свою достаточную крепость от такой охраны, он снова стал подумывать о том, что прекратил якобы под предлогом религии по совету некоторых лиц и по внушению священнослужителя, а именно об истреблении знаменитых мужей и особенно славных древностью своего рода.

Ко всем воеводам, которые были у него в лагере, он посылает конных опричников или убийц, чтобы они под предлогом дружбы оставались и жили с воеводами, улучая время, когда увидят их в сопровождении меньшего числа рабов или в храме, или дома, или где только найдут удобным, чтобы захватить их там, затем убить и рассечь на куски. После убийства такого человека, если у него есть родственники, друзья и близкие, то, живут ли они во дворце или нет, тиран приказывает всех их умертвить, поручая убийцам произвести на них натиск въявь, по дороге, в то время, когда они направляются во дворец, напасть и зарезать. Затем он разыскивает виновников убийства, как будто ему ничего не известно, но обычно никого не открывает и не наказывает.

Через убийство такого рода он уничтожил очень многих из знатных семейств и уничтожает и поныне, совершенно забыв о добродетели и человечности.

КЛЮЧЕВСКИЙ.

КУРС РУССКОЙ ИСТОРИИ. ЛЕКЦИЯ XXIX

Началось устроение опричнины. Прежде всего, сам царь, как первый опричник, поторопился выйти из церемонного, чинного порядка государевой жизни, установленного его отцом и дедом. Он покинул свой наследственный кремлевский дворец, перевезся на новое укрепленное подворье, которое велел построить себе где-то среди своей опричнины, между Арбатом и Никитской. В то же время приказал своим опричным боярам и дворянам ставить себе в Александровской слободе дворы, где им предстояло жить, а также здания правительственных мест, предназначенных для управления опричниной. Скоро он и сам поселился там же, а в Москву стал приезжать «не на великое время». Так возникла среди глухих лесов новая резиденция – опричная столица с дворцом, окруженным рвом и валом, со сторожевыми заставами по дорогам. В этой берлоге царь устроил дикую пародию монастыря. Он подобрал три сотни самых отъявленных опричников, которые составили братию, сам принял звание игумена, а князя Афанасия Вяземского облек в сан келаря. Царь покрыл этих штатных разбойников монашескими скуфейками, черными рясами, сочинил для них общежительный устав, сам с царевичами по утрам лазил на колокольню звонить к заутрене, в церкви читал и пел на клиросе и клал такие земные поклоны, что со лба его не сходили кровоподтеки. После обедни, за трапезой, когда веселая братия объедалась и опивалась, царь за аналоем читал поучения отцов Церкви о посте и воздержании. Потом он одиноко обедал сам, после обеда любил говорить о законе, дремал или шел в застенок присутствовать при пытке заподозренных.

ШЛИХТИНГ?

«Сказание» было обнаружено в Ватиканском архиве в конце XIX века в виде канцелярской рукописи. С нее была сделана копия и отправлена в историко-археографический институт Петербурга. Некоторые исследователи склонны доверять всем сведениям «Сказания», полагая, что его автор был очевидцем того, что описывал. Однако данные биографии Шлихтинга (он рассказал о себе сам) вызывают сомнение в том, что он жил в России и случайно прибыл на территорию Литвы в начале 70-х годов XVI века.

Во-первых, Шлихтинг оказался в Вильно именно в тот момент, когда папский нунций Портико собрался в Москву заключать договор с Иваном IV о военном союзе против Турции. Это было крайне не выгодно Сигизмунду II, но сам он не имел права останавливать посла папы Римского. За него это сделал Шлихтинг. Своими рассказами о жестокостях и злодеяниях царя будущего союзника он так напугал Портико, что вместо Москвы тот поехал в Рим, захватив с собой «Сказание» Альберта.

Во-вторых, трудно объяснить, почему попавший в плен к царю немецкий дворянин (а именно так представлялся Шлихтинг), был знатоком русского языка и смог поступить на службу к придворному врачу в качестве переводчика. Он считал врача итальянцем. Но поскольку итальянских врачей при дворе Ивана IV не было, то историки решили, что Шлихтинг служил у бельгийца Арнольда Лензея. Тут возникает два логичных вопроса: почему бельгиец был принят за итальянца и с какого языка на русский Шлихтинг переводил речи своего господина?