Иронические юморески - Николай Носов

Когда он явится второй-раз в первый класс, у него уже будет твердо установившаяся репутация неспособного ученика (что-то вроде неполноценного, дефективного, дегенерата с замедленной реакцией, который по недоразумению попал в нормальную школу). К тому же предыдущий год, проведенный в состоянии вынужденной пассивности, все же как-то скажется на его характере, и ему нелегко будет сразу превратиться в активного ученика, полноценного члена школьного коллектива. Новая учительница будет считать, что в лице второгодника получила плохое наследство. Она будет стараться подтянуть его, но если не найдет правильного подхода к нему, начнет подтягивать не его, а его отметки. Не сидеть же мальчишке третий год в первом классе! Этого учительнице могут и не позволить: скажут, что она с ним плохо работала. В результате он перейдет в следующий класс с недостаточными знаниями. Разница в развитии между ним и его одноклассниками увеличится еще больше. Поспевать за ними будет еще трудней. К тому же он увидит, что переползать из класса в класс можно и так: не учась. В дальнейшем ему надоест сидеть на уроках смирно. Не участвуя в жизни всего коллектива, он начнет шалить, чтобы как-нибудь поразвлечься. Учителя и учительницы будут мучиться с ним. И директор школы, будет мучиться тоже. Тогда помочь Калитину будет гораздо трудней, чем сейчас.

А помочь ему нужно теперь. И только теперь. И это нетрудно сделать, необходимо только уделить ему побольше внимания.

И мне даже кажется, что я вижу, как это будет сделано.

Учительница, как всегда, придет в класс и будет задавать детям вопросы. Дети будут поднимать руки. Каждый будет стараться, чтоб она спросила его. Такая активность класса будет радовать сердце учительницы. Но вдруг она заметит в углу за последней партой маленького ученика, который с любопытством поглядывает на ребят, но сам почему-то не поднимает руки, хотя вопрос задан самый пустячный.

«Это плохой ученик! — скажет учительница сама себе. — Однако ж разве плохой ученик — это плохой человек? — подумает она. — Пока он так мал, он плох только потому, что мы сами плохо учим его, плохо воспитываем. Неужели же не любить нам его только за то, что мы сами нанесли ему вред?»

И она скажет:

— А ты, Калитин, почему не поднимаешь руку? Разве ты не знаешь ни одного дерева, кроме елки?

Тогда ученик встанет и скажет:

— Я знаю березку.

— Вот видишь, ты знаешь! А сидишь и молчишь. Ты смотри, как другие ребята. Они всегда поднимают руку и отвечают. Неужели ты не хочешь получить хорошую отметку?

— Хочу!

Конечно, он хочет. Он еще не дошел до полного равнодушия к отметкам. И никогда не дойдет, впрочем, даже если бы его исключили из школы за полную неуспеваемость. Нет такого ученика от первого класса и до десятого, который был бы равнодушен к хорошим отметкам, хотя находятся такие ребята, которые утверждают, будто это им безразлично (а что станешь говорить, когда больше и говорить нечего!). В глубине души они этого все же не думают. Даже вполне взрослые люди очень любят, когда их иногда хвалят.

Потом учительница пересадит Калитина на первую парту, поближе к своему столу. Даст ему в товарищи хорошего ученика. Она лишний раз заглянет в его тетрадку, чтоб отстающий Калитин не исписал целую страницу своими каракульками там, где нужно написать лишь несколько слов, и если он выполнит на первых порах задание сносно, то она похвалит его.

И Калитин оценит это. Он увидит, что учительница добрая, справедливая, что она не считает его каким-то оборотнем, вурдалаком, не называет поминутно отстающим, не грозится оставить на второй год. И ему будет стыдно перед ней, если он не выполнит дома уроки. Он сделает все, и как можно лучше, пусть даже мать не напомнит ему об этом, потому что он любит свою учительницу и не захочет доставлять огорчения ей.

Недавно я перечитал «Педагогическую поэму» А. С. Макаренко и еще лишний раз убедился, что не какие-то особенные педагогические приемы, а прежде всего огромное чувство любви к детям помогало этому большому человеку и педагогу находить правильное решение в каждом отдельном случае.

А Макаренко ведь помогал и не таким «отстающим», как Калитин,

О вежливости, воспитанности и чувстве собственного достоинства

(Капельку об одном, чуточку о другом и совсем немножко о третьем)

«Золото редко, поэтому изобрели позолоту; точно так же для замены недостающей нам доброты мы придумали вежливость».

Это не я сказал, а один очень мудрый человек еще в позапрошлом веке.

И это, конечно, верно. Живя в обществе, мы не можем относиться к любому встречному, словно к родному брату, а чтоб мы не хамили на каждом шагу друг другу, даны нам правила вежливости, которые не следует переступать даже в том случае, если физиономия нашего ближнего нам почему-либо не нравится. Вежливость, таким образом, — штука хорошая, но не нужно забывать, что она все же не золото. Настоящее, неподдельное золото— это доброта, чуткость, отзывчивость, внимательность, искренне доброжелательное отношение к людям.

Казалось бы, быть вежливым очень нетрудно: заучил ряд правил — и валяй себе на здоровье. На самом деле это не так. Жизнь настолько сложна, ситуации, в которые мы попадаем в наших отношениях с себе подобными, так многочисленны и разнообразны, что выполнение самих правил требует от нашего мозга иной раз весьма серьезных логических операций, которые мы не в силах бываем произвести без помощи электронной кибернетической машины, а ее, как известно, таскать за собой всюду не станешь по причине ее абсолютной нетранспортабельности. Проще говоря, правил на все случаи жизни не напасешься. Да и мало знать правила. Надо уметь ими пользоваться. И иметь охоту к тому.

Вот случай. В вагоне метро. Молодой парень (вполне современного роста, то есть около двух метров в продольном измерении) сидел, а рядом стояла пожилая женщина с бледным утомленным лицом и с тяжелой сумкой в руках. По всему было видно, что она очень устала, бегая за покупками, и даже испытывает дурноту — вот-вот свалится. Парень, однако ж, продолжал сидеть с выражением благоразумия на лице, пока она наконец не попросила его уступить ей место.

И что же? Думаете, он сгорел от стыда? Провалился сквозь землю? Выскочил из вагона на ближайшей станции, чтоб не ощущать на себе насмешливых взглядов? Нет! Он поднялся не торопясь, учтиво отступил на полшага в сторону, чтоб дать возможность женщине сесть, да так и висел над ней всю дорогу, уцепившись за поручни, с видом ученика, схватившего на уроке двойку. А вы знаете, какой вид бывает у школьника, когда он получит двойку? Отнюдь не пристыженный, не смущенный, а вполне независимый, я бы сказал, даже молодцеватый. Вот, мол, двойку поставили, а мне хоть бы хны! Плевать!

Скажете, просто молодой человек не знал, что в каких-то случаях надо уступать своему ближнему место. Но ведь это был вовсе не какой-нибудь ископаемый волосатик из тех, что по лесу бродят с транзисторами, а вполне благообразный, благовоспитанный, на вид, мальчик (у нас теперь до двадцати лет — все мальчик).

Ну так просто, не догадался юноша, скажете, недосообразил. Это, пожалуй, уже ближе к истине будет. Недосообразил! А точнее, не особенно и торопился с этим. Его ведь учили уступать место кому: пассажирам с детьми и инвалидам, ну еще, может быть, старикам и старухам, да еще беременным женщинам… А тут женщина попалась и без детей, и на вид как будто бы не беременная, к тому же и не совсем старуха. Вот он и рассуждал без особенной спешки, прикидывая в уме: «И не инвалид вроде, и не беременная как будто, и без детей (это уже совершенно бесспорно), и не так чтоб уж очень старуха (не спрашивать же у нее паспорт)…», а драгоценное время между тем шло… Нет, он, безусловно, усвоил, что о стариках и беременных в данном случае говорится лишь для примера, а уступать вообще надо немощным: тем, кто нуждается в отдыхе больше тебя. Только зачем ему, скажите на милость, лезть поперед батьки в пекло, показывать себя таким уж передовым? Этак-то, если уступать каждому, то и вовек посидеть не дадут. Пусть, думает, воображают, что я чего-нибудь по молодости не докумекал, а я посижу покуда. Ну, а сгонят — и ладно. Смущаться нечего. Каждый понимает, что своя рубашка-то ближе к телу.

Читатель уже догадывается: сейчас, мол, начну на современную молодежь кидаться: и такая она, и сякая, мы в наше время лучше были. Никоим образом! Кидаться я буду, нодолько не на молодежь, а на старшее поколение. На тех, кому этак под тридцать, под сорок Ведь в тридцать — сорок лет человек, что называется, в самой силе. Сорокалетние даже космонавты бывает. Л что на практике происходит? Синит этакий, в полном соку, мужчина и чувствует себя в полном, так сказать, своем праве: уж он-то никому своего места уступать не собирается. Пусть, думает, кто помоложе уступит.