Убийство в Тамбовском экспрессе - Валентина Андреева

— Провод высокого напряжения из трамблера выскочил, — стаскивая перчатки, сообщил в приоткрытую амбразуру окна главный ремонтник. — Бывает.

— Они, трамблеры такие… выскочки, — через силу улыбнулась Наташка. — Благодарю вас. Это оставьте себе, — отмахнулась она от перчаток. Кажется, все еще сомневалась в добрых намерениях помощников, а посему не хотела открывать окно шире. Не удивительно. Выведи эту группу на большую дорогу, все водители автомашин на полном ходу развернутся и рванут в обратную сторону.

— Далеко едете-то? — поинтересовался еще один из доброжелателей, ввинчиваясь лысой головой в воротник куртки.

— Спасибо, мы уже приехали, — тыча указательным пальцем в дом Прутковой, — миролюбиво пояснила я, с недоумением наблюдая, как у всей группы товарищей вытягиваются физиономии.

— Нечаянно не туда, куда надо свернули, — заискивающе оправдалась Наташка. — Приятельница карту потеряла.

Дополнительных вопросов удалось избежать только благодаря новому сигнальному призыву усатого «рулевого», успевшего занять свое место в машине. Отметив, что «косоглазка» отправилась в сторону основного шоссе, мы с Наташкой снова подъехали к дому Прутковой.

На удачное продолжение нашего визита не надеялись. По словам подруги, белая машина неслась на недопустимой скорости. Объяснение одно… Нет, два: Пруткова либо пыталась скрыться, заметая следы соучастия в вагонном преступлении, либо гналась за нами как за очередными жертвами. Голосок у нее еще тот. Хотя не исключено, что с нами разговаривал сообщник.

На сей раз мобильник Прутковой не расщедрился даже на ответные гудки. Причину мы поняли сразу же, как только с силой вломились в открытую дверь. Проклятое любопытство! Да кто бы сомневался, что она будет закрыта! Проскочив маленький коридорчик в порядке организованной Наташкой очередности, мы влетели в большую комнату — кухню. В голову не пришло стучаться. В общем-то, правильно. Проявлять гостеприимство, спеша на зов визитеров в бессознательном состоянии, весьма проблематично. А Пруткова именно в нем и находилась. Несмотря на это, мы с Наташкой, застыв у порога комнаты, хором с ней поздоровались.

Оцепенение схлынуло, как вода из опрокинувшегося ведра, которое на даче по непонятной причине постоянно попадается мне под ноги. Причем в разных местах.

Пруткова лежала на боку, поджав под себя ноги, согнутые в локтях руки были прижаты к горлу. Рядом валялся безжалостно раздавленный мобильник. Мелькнуло предположение, что женщина бежала к выходу, но неожиданно споткнулась. Далось мне это навязчивое ведро с водой! Короче, споткнулась и упала. То, что перед нами именно Пруткова, мы не сомневались, хотя в длиннополом махровом халате, с растрепанными волосами, скрывающими большую часть лица, видеть ее не приходилось. Женщина сипло, с надрывом втягивала в себя воздух и толчками, с затруднением, его выдыхала. Рядом валялась табуретка старого образца, коричневая, под цвет деревянного пола. В комнате был полный бедлам. Из приоткрытой двери в соседнее неотапливаемое помещение ощутимо несло холодом. Не стоило сомневаться, что и там все перевернуто вверх дном.

Увиденное отмечалось и анализировалось по ходу дела. Наташка попыталась оказать Прутковой посильную помощь, я в меру сил мешала ей. В ходе спасательной операции выявилось то, что на первый взгляд замечено не было: на шее проводницы тугим узлом были завязаны черные колготки. О том, чтобы его развязать, не могло быть и речи.

— История повторяется, — сухо заметила Наташка, — но почему-то не в виде фарса. Точно так же пытались удушить Киселя, только не колготками, а твоим шарфом[2]. Нож! — приказала подруга тоном хирурга, требующего скальпель, и протянула открытую ладонь.

Я метнулась к столу и притащила сразу три — на выбор. Так все три ей в руку и вложила. Два из них она, чертыхнувшись, откинула в сторону. А в следующую секунду я увидела то, что на какое-то время отключило меня от происходящего: с правой стороны кухонного стола, рядом с перевернутой металлической кастрюлей валялся подаренный мне Настей глиняный кувшин с ромашками и васильками. В целости и сохранности. Я кинулась к нему и крепко прижала к себе двумя руками…

Кажется, я что-то говорила. Не помню. Все звуки в доме перекрыл яростный мужской вопль. Дальше было еще страшнее. Какая-то темная куртка с руками и ногами метнулась к нам от входной двери. Насчет головы — не помню, на тот момент я ее не заметила. В принципе, она должна бы наличествовать. Наташка ракетой отлетела к дверному проему неотапливаемого помещения, облюбованный ею нож взмыл вверх и лезвием воткнулся в деревянный потолок. Пришелец грохнулся на пол и придавил несчастную Пруткову своим телом. Прерывистые вздохи оборвались. Отсчет ее жизни пошел на секунды. Выхода не было, мое сознание сработало автоматически, причем с опережением бытия. Я метнула свой ненаглядный глиняный шедевр в район предполагаемого места нахождения головы бандита…

Наташка родилась под счастливой звездой. Единственная ее потеря, да и то кратковременная, — дар речи. Менее существенная, чем моя нечаянная, но такая короткая радость, — разлетевшийся вдребезги кувшин. Не сразу выяснилось, что незнакомец — родной сын Прутковой. Благодаря сумасшедшему вторжению сыночка, мамочка едва не свела окончательные счеты с жизнью.

Скорее всего, я действовала в состоянии аффекта, поскольку память не сохранила ничего из того, что рассказывала позднее Наташка. Времени ее насильственного кратковременного полета в дверной проем хватило на то, чтобы она в полной мере оценила сложившуюся ситуацию. После удачного приземления под грохот угодившего в табуретку, а посему разлетевшегося на куски кувшина, она вскочила не хуже игрушки-неваляшки и с рычанием кинулась на мужика, барахтающегося на Прутковой в тщетной попытке освободить свою верхнюю половину тела от моей верхней половины. Судя по решительной недвижимости, я и сама не догадывалась, как там оказалась.

В самый ответственный момент, когда Наташка собиралась треснуть злодея по голове сковородкой, он отчаянно заблеял: «Ма-а-ма-ааа!!!» Рука подруги дрогнула, и честь принять первый, хотя и ослабленный удар этой железякой по дружескому плечу выпала мне… Вот на этом моменте я и очнулась, с трудом воспринимая доносившиеся из-под меня жалобные причитания парня, сулившего нам с Наташкой в будущем златые горы, если мы откажемся от намерения убить его и его мать. Потому как не за что.

— М-м-му-у-у… — промычала Наташка, пошевелила нижней челюстью, утерлась рукавом и, скосив глаза на отдельно лежащую сковородку, осторожно, прислушалась к своим ощущениям. Не знаю, что услышала, но дальнейшее выговорила внятно, хотя и не своим голосом: — Ты ж ее, можно сказать, сам угробил… Бли-ин. Не дышит…

Вновь обретенная способность говорить придала подруге мужества. Мигом раскатив нас в разные стороны, Наташка брякнулась на колени перед лицом Галины. Голос вновь обрел силу набата:

— Нож, придурок! Нож давай, у нее же удавка на шее! Торчавший в потолке нож, как нельзя кстати, свалился на осколок моей загубленной мечты, напомнив о себе конкретным звяканьем. Дальнейшие действия были слаженными и четкими. Представившийся нам своим именем Олег, не прерывая рассказа о своей замечательной матери, трясущейся рукой держал чайную ложку, с трудом протиснутую через колготочную удавку. Наташка уверенно и поэтапно перерезала ее ножом. Ни я, ни Галина не мешали. Мне, например, хватало мелкой, бездумной суеты — закрыть обе двери: одну коридорную, другую — в летнее помещение, расправить одеяло на диване, поставить на газовую плиту чайник, хлебнуть от волнения подсолнечного масла из бутылки, перепутав его с минералкой… Масло слегка озадачило, напомнив пору детства и юности, когда оно пахло по-настоящему, а я от него сдуру нос воротила.

Выхватив из полиэтиленового пакетика кусочек черного хлеба, постаралась заесть им свои воспоминания. Тем временем Галина стала подавать первые признаки жизни. Для начала обрела второе дыхание. Не скажу, что нормальное, поскольку оно перемежалось диким кашлем, но зато являлось вполне осознанным. В первую очередь об этом говорил взгляд ее налившихся кровью и наполненных страданием, а потому особенно страшных глаз.

— Ирка, хватит жрать, звони в милицию и «скорую»! Олег, тащи с дивана подушки, у меня больше сил нет держать твою маму в приподнятом состоянии, спина отнимается, — плаксиво потребовала Наташка.

Галина неожиданно забила ногами, надо полагать, выражала решительный протест Наташкиному требованию вызова «скорой» и милиции. Едва ли она с такой активностью стала бы отстаивать свой кусок черного хлеба, который я дожевывала, причем не последний. Спасенная принялась рьяно отпихивать сердобольную Наташку, откуда только силы взялись. Отрывистые хриплые звуки, которые она при этом издавала, адресовались мне, во всяком случае, безумными глазами проводница таращилась именно на меня. Олег с подушкой в руках растерянно топтался около матери и уверял ее, что все будет хорошо.