Россия и становление сербской государственности. 1812–1856 - Елена Кудрявцева

4. Сербия и Русско-турецкая война 1828–1829 гг. Адрианопольский договор 1829 г.

В апреле 1828 г. российским правительством был принят «Манифест о войне с Турцией, в котором Порта обвинялась в невыполнении Аккерманской конвенции[136]. Одновременно европейским правительствам была направлена «Декларация», в которой говорилось, что в результате предстоящей войны Россия ожидает от Порты исполнения «трактатов нарушенных» и «обеспечения свободного плавания в Босфоре всем народам Европы». Еще до вступления в военный конфликт Россия заявила об отказе от каких-либо территориальных претензий к Турции. Эти заверения призваны были успокоить европейские державы насчет послевоенного положения в этой стране и продемонстрировать отсутствие планов по разрушению Османской империи, чего прежде всего опасались в Европе.

Хотя союзные державы достаточно спокойно отнеслись к вступлению русских войск на территорию Княжеств, перспектива роста «морального» влияния России на Балканах, даже при отсутствии территориальных приобретений, не могла их не беспокоить. Российское правительство, со своей стороны, не было уверено в сохранении дружественных отношений с союзниками в ходе предстоящей войны. Подробно исследовавший ход военных действий в 1828–1829 гг. Н. Епанчин так характеризует международную обстановку того времени: «Перед самым началом войны нам было ясно, что никто нас не поддержит, что, быть может, состоится против нас коалиция и что весьма вероятно встретить в море – англичан, а на Дунае – австрийцев»[137].

Принимая во внимание, что военные действия будут вестись на территории, населенной подвластными Турции славянскими народами, российское правительство разработало инструкции, исключавшие возможность вооруженных выступлений местного населения против османских властей. Несмотря на то что в Главном штабе появлялись проекты привлечения славянских народов, и в частности сербов, к военным действиям, правительство взяло курс на полное отмежевание от народных движений балканских славян[138]. Еще в ноябре 1827 г. К. В. Нессельроде, обращаясь к Милошу Обреновичу с сообщением об исходе Наваринского сражения, предупреждал о возможности начала русско-турецкой войны[139]. Вице-канцлер доводил до сведения князя пожелания российского руководства: в Сербии должны были сохраняться порядок и спокойствие, никакое антиосманское выступление не будет поддержано Россией.

Главнокомандующий армией П. Х. Витгенштейн перед началом военных действий получил предписание императора, запрещающее «формирование волонтерских войск»[140]. В штабе 2-й армии было составлено «Воззвание к народу сербскому», в котором говорилось: «Верховный вождь, духовенство, воеводы, князья и народ сербский! Пребудьте по-прежнему верными блюстителями ваших прав, ваших обязанностей. Не увлекаясь к нападениям бесполезным, обуздайте все порывы частного мщения и уповайте твердо на покровительство государя императора»[141]. В случае нападения турок на Сербию ей была обещана защита силой отряда или корпуса из Малой Валахии. Нет никаких сведений о распространении этого воззвания в Сербии; по всей видимости, его должны были пустить в ход лишь в случае реальной угрозы восстания сербов или их массового присоединения к подразделениям русской армии[142].

Правящие круги России не могли приветствовать ни участия сербов в военных действиях на стороне России, ни развертывания самостоятельного антиосманского движения в Сербии, опасаясь прежде всего реакции европейских правительств. Как и в случае с греческой революцией, российское правительство боялось нареканий в том, что оно поддерживает революционное движение, каковым могло предстать национально-освободительное движение сербов. Кроме того, помощь «бунтовщикам» могла бы существенно осложнить последующее русско-турецкое урегулирование. К тому же участие сербов в войне неминуемо привело бы к расширению их требований к Порте, что обострило бы противоречия России не только с Османской империей, но и с Австрией. Стремление устранить любой повод, который мог бы повлечь вмешательство Австрии и оккупацию ее войсками сербских территорий, безусловно, превалировало в расчетах российского МИД. Русско-австрийский конфликт казался неминуемым в случае восстания в Сербии[143]. Сербский историк В. Стоянчевич не без основания полагает, что запрет России вступать сербам в войну явился одним из важнейших вкладов русской политики в дело освобождения Сербии, ибо этим было предотвращено австрийское вмешательство[144].

Имея достаточно веские причины для отказа от привлечения сербов к военным действиям, российское руководство тем не менее не сумело выработать достаточно твердой позиции по этому вопросу. Соблазн получить военную помощь от местного населения был велик, к тому же было неизвестно, как сложатся обстоятельства. Поэтому Нессельроде, направляя Милошу письмо о несвоевременности сербской военной поддержки в настоящий момент, выражал надежду на то, что Милош не оставит приготовлений «к начатию решительных предприятий, коль скоро они сделаются необходимыми»[145]. В другом письме вице-канцлер выражал свои намерения более определенно: «На случай же, если по обстоятельствам нынешней войны наступит для взаимной пользы надобность в каком-либо решительном содействии сербского народа, то в сем случае я не замедлю подробно вас уведомить о намерениях государя императора, а также и о времени, в которое нужно будет приступить к таковому содействию»[146].

Сам Милош не был заинтересован в развертывании военных действий на территории Сербии. Его положение было крайне щекотливым: с одной стороны, он стремился не потерять доверия османских властей, с другой – создать в глазах российского правительства иллюзию готовности вступить в военный конфликт на стороне державы-покровительницы. Таким образом, в военной помощи сербской стороны не были заинтересованы ни турки, ни русские, ни сами сербы.

Позиция Порты также была однозначна. Белградский паша потребовал от Милоша подписку в том, что сербы останутся «в совершенном повиновении и покорности к Порте» при любых неблагоприятных для Османской империи обстоятельствах[147]. Только в этом случае султанское правительство обещало исполнить после войны все обязательства перед сербами. Сами сербы, воспользовавшись сложившейся обстановкой, не преминули начать своеобразный торг с турками, требуя от них гарантий исполнения своих условий. Они соглашались «сохранить в земле мир, тишину и спокойствие» лишь по получении таких гарантий в виде турецкого документа.

Если сербская верхушка во главе с Милошем просчитывала наиболее выгодные политические ходы в начавшейся войне, то народные массы были готовы присоединиться к российской армии. Сразу после разрыва русско-турецких дипломатических отношений в Росиии стало известно о формирующихся в Сербии волонтерских отрядах[148]. Вскоре после занятия русской армией Бессарабии оттуда пришли известия, что сербское население края и самой Сербии пойдет против турок «поголовно»[149]. «Все в Сербии готово к восстанию, но… наставления, данные Россиею Милошу, заставляют его удерживать в послушании» соотечественников, писал начальник отдельного отряда войск в Малой Валахии генерал-лейтенант Ф. К. Гейсмар генералу от инфантерии А. Ф. Ланжерону[150]. В мае 1828 г. в крепость Бендеры прибыли участники Русско-турецкой войны 1806–1812 гг Отряд насчитывал до 500 человек, в том числе и сербов. Он предлагал свои услуги в качестве разведывательного подразделения русской армии[151].

Несмотря на запрет принимать участие в военных действиях, в Малой Валахии формировались и успешно действовали многочисленные волонтерские отряды из сербов, греков, молдаван, валахов и болгар[152]. Один из таких отрядов, состоявший преимущественно из сербов под командованием Милко Петровича, был готов присоединиться к русской действующей армии. Наибольшая заслуга в том, что поначалу Милко получил отказ от русского руководства, принадлежала Милошу Обреновичу. Оберегая свой авторитет верховного князя, Милош видел в Петровиче, как и в любом другом военном лидере, реального соперника в борьбе за власть. К тому же среди волонтеров находились сербские эмигранты из Бессарабии, презрительно называвшие Милоша турецким «пандуром»[153]. Милош обращался к русскому командованию с просьбой не брать на службу сербов-эмигрантов; свое первоначальное решение не присоединять отряд к русской армии Гейсмар рассматривал как уступку личной просьбе сербского князя[154]. На свой страх и риск Милко Петрович все же выступил против турок и успешно действовал в начале военной кампании. За усердную службу генерал Ланжерон просил начальника Главного штаба И. И. Дибича о назначении всем волонтерам жалованья и сообщал о расселении их на «квартиры с продовольствием»[155].