Лучшее за год 2005: Мистика, магический реализм, фэнтези - Эллен Датлоу

— Что ж, хороший вопрос, — сказал дядя Мэтт. — Главное заключается в том, что оценивать будут честные, порядочные люди, которые будут осуществлять Освидетельствование объективно, и все увидят, что это разумно.

— Доверьтесь нам, — сказал доктор Винсент. — Мы знаем, как это все важно.

И тогда дядя Мэтт поднял руку и показал ленточку — на самом деле совсем новую, очень большую, размером, наверное, с ленту на женской шляпе, честное слово, не знаю, откуда он ее взял, — и сказал:

— Все сказанное на первый взгляд приводит нас в смущение, но перестанет смущать, если мы будем помнить, что все это — ради Этого, просто Этого, чтобы почтить Это и предотвратить Это.

Потом наступило время голосовать, и было триста девяносто три голоса «за», ни одного «против» и лишь горстка воздержавшихся, что меня немного задело, по затем, после голосования, все встали со своих мест и посмотрели на меня и на дядю Мэтта… Так вот, они стояли и улыбались — так тепло, некоторые еле сдерживали слезы, — это была просто замечательная минута, наполненная добротой, и я никогда ее не забуду и буду благодарен за это до конца своей жизни.

После собрания дядя Мэтт, Трупер Келли и еще несколько человек пошли и сделали то, что должны были сделать в отношении Мертона, невзирая на протесты бедного отца Терри… То есть он, конечно, был огорчен всем происходящим, так огорчен, что пятерым мужчинам пришлось держать его, он ведь такой сильный и вообще… А потом они отнесли Мертона — тело Мертона — снова к нашему дому и сожгли его там, за деревьями, где мы сжигали остальных собак, и кто-то спросил, не нужно ли отдать отцу Терри оставшийся прах, а дядя Мэтт сказал, что незачем рисковать, мы же еще не исключили вероятность распространения инфекции по воздуху, и, надев небольшие белые маски, выданные доктором Винсентом, мы сгребли прах Мертона в болото.

В тот вечер моя жена вышла из нашей спальни впервые со дня трагедии, и мы рассказали ей обо всем, что происходило все это время.

И я пристально смотрел на нее, чтобы понять, о чем она думает, понять, о чем следует думать мне, ведь она всегда была мне опорой.

— Убейте всех собак, всех кошек, — медленно сказала она. — Убейте всех мышей, всех птиц. Убейте всех рыб. А если кто-то будет противиться — убейте и их тоже.

А потом она вернулась в постель.

Так вот, это была… мне было так больно за нее, она просто была не в себе… То есть это была женщина, которая, если находила паука, обычно заставляла меня сажать его в чашку и выносить на улицу. Впрочем, убив всех собак и кошек… То есть была бы уверенность… то есть, если бы сделать так, скажем, убить каждую собаку и каждую кошку, независимо от того, заражены они или нет, можно было бы тем самым на сто процентов гарантировать, что ни один отец в нашем городе никогда снова не принесет в дом… Боже, я так многого не помню о том вечере, но одну вещь я запомнил очень хорошо — это как я внес ее в дом, и одна из маленьких сандалий свалилась с ее ножки на линолеум, и я, все еще держа ее на руках, наклонился, чтобы… И ее уже не было там больше, ее не было, понимаешь, там — в ее теле. Я тысячи раз, бывало, ходил мимо нее по лестнице, на кухне, голосок ее доносился из любого уголка дома, но почему, почему же я за все это время ни разу не подбежал к ней и не рассказал все, что я… Но конечно, нельзя этого делать, так как это может плохо повлиять на ребенка, и все же…

Скажу тебе, что без собак и без кошек вероятность того, что другому отцу пришлось бы нести своего ребенка, убитого животными, к себе в дом, где сидела бы мать ребенка, разбиравшая счета, веселая или почти веселая в последний раз своей жизни, веселая до того мгновения, когда подняла глаза и увидела… Так вот что я тебе скажу: без собак и кошек вероятность того, что это произойдет с кем-нибудь еще (или опять с нами), была бы сведена к такой замечательной, прекрасной цифре Ноль.

Вот почему впоследствии мы были вынуждены принять решение о принесении в жертву всех собак и кошек, находившихся в городке и его окрестностях на момент несчастного случая.

Но чтобы убивать мышей, птиц, рыб — нет, у нас не было никаких доказательств, чтобы поддержать эту идею, по крайней мере тогда, и мы еще не внесли в наш план Положение об Обоснованном Подозрении, а что касается людей, что ж, моя жена была не в себе, этим все объясняется, впрочем, то, что мы вскоре обнаружили, было… То есть то, что она сказала тогда, было похоже на предвидение, потому что со временем нам действительно пришлось ввести некоторые очень необычные правила, касающиеся физического способа извлечения собак и/или кошек из дома, владелец которого проявлял неразумность. Кстати, и рыб, и птиц, и чего угодно. И мы также вынуждены были ввести особые наказания, на случай, если эти люди, например, нападут на Ответственных за Вывоз Животных, поскольку находились и такие, правда совсем немногие, которые нападали. В конце концов нам пришлось издать руководящие указания о том, как справляться с теми, кто по тем или иным причинам хочет выделиться и препятствует нашим усилиям, когда, понимаешь ли, оголтело и открыто критикует Планы из Пяти и Шести Пунктов, — ну это просто очень несчастные люди.

Но до этого времени оставалось еще несколько месяцев.

Я часто возвращаюсь мыслями к самому первому Городскому Собранию, его окончанию, когда все встали и захлопали. Дядя Мэтт приготовил специальные футболки, и после голосования все присутствующие натянули на себя поверх своей одежды эти футболки с изображением смеющегося личика Эмили, и дядя Мэтт сказал, что он хотел бы поблагодарить от всего сердца, и не только от имени своей семьи, той его семьи, что так прискорбно и непоправимо искалечена этой невообразимой и огромной трагедией, но также, и, возможно, даже в большей степени, от имени всех тех семей, которых мы только что спасли своим голосованием от подобных огромных и невообразимых трагедий в будущем.

И когда я обвел взглядом всю толпу, увидел все эти футболки… Не знаю, меня это глубоко тронуло: то, что все эти добрые люди с такой нежностью к ней отнеслись, а ведь многие из них даже не знали ее прежде, и мне показалось, что каким-то образом они поняли, какой хорошей девочкой она была, какой любимой, и своими аплодисментами хотели показать, что почитают ее.

Вандана Сингх

Жена

Произведение Ванданы Сингх впервые вошло в сборник «The Year's Best Fantasy and Honor». Ее рассказы публиковались в «Polyphony», «Strange Horizons» и «Trampoline». Сингх родилась и воспитывалась в Индии, в детстве она заслушивалась сказками, легендами и народными преданиями, которые рассказывали мать и бабушка, — все это в значительной степени повлияло на формирование ее восприятия мира. Позднее она получила докторскую степень по физике и некоторое время занималась исследованиями в данной области, что под-твердило ее подозрение о том, что Вселенная — очень странное место. Сингх живет с мужем в Фрамингеме, штат Массачусетс. Рассказ «Жена» увидел свет в сборнике рассказов «Polyphony 3», под редакцией Деборы Лейн и Джея Лейка.

В октябре Падма стала видеть сны о лесе, который рос за домом. В этих снах лес покрыл весь склон и подступил к самым стенам дома; ветки деревьев лезли в окно ванной, и гостиную осыпали листья. Ей снилось, что она пробует незнакомые фрукты, глотает целиком семена плодов, и таким образом лес пускает корни внутрь нее. И еще явственно ощущалось чье-то присутствие — какой-то зверек, маленький, покрытый не то мехом, не то перьями и, возможно, заблудившийся, устроил себе гнездышко где-то в дебрях ее разума…

Однажды ей приснилось, что она идет по следам этого существа — то ли беглеца, то ли чужака — сквозь пещеры, где переплетенные корни деревьев вьются но сводам над головой подобно отросткам, отходящим от нервных клеток. В полумраке проходов, среди высохших, ветвящихся корней она едва улавливает очертания зверька; временами он напоминает крысу или крота, с длинным цепким хвостом, но иногда кажется птицей с бледными, слабыми крыльями, похожими на тряпочки. Запыхавшись после упорного преследования, она все же нагоняет животное, набрасывает на него свободно ниспадающий конец своего сари и поспешно хватает его через ткань. Стоя на коленях, придвигает к себе существо, и оно перестает сопротивляться. В складках сари оно начинает таять, остается лишь видимость его форм, очертания мордочки, которую она знает или знала прежде, — и тогда она проснулась. Она долго лежала на просторной кровати в предрассветном сумраке, стараясь вернуть то самое мгновение, но так и не смогла вспомнить, кому принадлежала мордочка, которую она узнала.

После того как Кешав покинул ее — это случилось всего лишь пять недель тому назад, хотя казалось, что прошло гораздо больше времени, — после его ухода она полюбила гулять в лесу. Здесь стояла тишина, которая предшествовала первому снегу, выпадающему зимой в Новой Англии, эта тишина таила в себе ожидание, и только внезапные порывы студеного ветра нарушали покои, заставляя стучать обнаженные ветки деревьев. Ей казалось, тот зверек, которого она искала во сне, где-то здесь, неподалеку — мечется среди сосен, вязов и берез, шарит по подлеску. Но все, что ей попадалось в лесу, — это старые птичьи гнезда, застрявшие между ветвей голых деревьев. А как-то раз у небольшого ручейка она наткнулась на поношенные ботинки, заляпанные грязью: очевидно, кто-то однажды пытался утопиться в ручье глубиной в один фут. Но если это так, то куда подевалось тело? Одежда? Кольцо, которое он носил, если носил? Ей вдруг пришло в голову, что лес хранит множество историй и тайн, принадлежащих не только ей, и может, другие люди, как и она, блуждают по лесу, распутывая нити своих снов, или идут по следам человека в ботинках. Порой у нее перехватывало дыхание от уверенности, что вот-вот, за ближайшим поворотом, среди незнакомых деревьев она найдет крону мангового дерева, отбрасывающую тень на бабушкин дом, превратившийся в развалины, окутанные теплом индейского лета. Или случайно увиденный силуэт вдали вдруг окажется ее слабоумным дядей, лепечущим и передразнивающим животных, — он умер, упав с высоты, когда ей было восемь лет. Но те тропинки, что она находила в лесу, никогда не приводили ее к знакомым местам, и людей она здесь не встречала, только однажды ей навстречу попалась молодая спортсменка в тренировочных брюках и в длинной куртке с капюшоном, совершающая поход. Как-то раз Падма неожиданно вышла на просеку и застигла врасплох оленя, застывшего на короткий миг в изумлении. Затем он резко откинул назад увенчанную рогами голову и, раздувая ноздри, рванул от нее прочь. В другой раз она обнаружила остатки ограждения из колючей проволоки и знак, наполовину скрытый в земле — должно быть, он когда-то висел на ограждении, — а на знаке надпись: «Частная собственность». Вокруг — никого, только белка глядела на нее с дерева и бранилась.