Щит на вратах - Андрей Посняков

— Да тухлого яйца не стоит, княже, — тихо пояснил Ярил. — Оба — что варяг этот, что сермяжник — сутяги известные, не в первый раз уже судятся и, видимо, не в последний. В цене, вишь, не сошлись на штуку сукна да подрались. Сермяжника-то крепче побили, вот он и заяви: сукно, мол, ему продали гнилое да рваное. А варяжский гость утверждает, что сукно нормальное было, а сермяжник его потом сам специально порвал.

— Видоки есть ли?

— Как не быть! Каждый по пять человек выставил. Поди разберись попробуй. Придется на суд богов выставить…

— Пожалуй. — Хельги кивнул, с любопытством слушая, как двое до смешного похожих друг на друга мужичков — варяг и сермяжник, оба маленькие, рыжие, краснолицые — азартно поливают друг друга грязью. Правда, правила судопроизводства не нарушают, глаголят по очереди.

— Энтот ползучий гад, варяжья морда, продал мне худое сукно, а клялся всеми богами, что хорошее.

Варяг вдруг радостно встрепенулся:

— Пусть ответит за «ползучего гада» и «варяжью морду»!

Хельги согласно кивнул.

— Требование вполне справедливое. За оскорбления отвечать надо. Что там записано в «Правде»?

— По три ногаты за все, —зашелестел свитком Ярил. Подозвали глашатая.

— Три ногаты с сермяжника Мухляби в пользу варяжского гостя Ингваря за «ползучего гада», — громко объявил тот. — И еще три ногаты — за «варяжью морду».

Варяг довольно ощерился. Толпа одобрительно загудела — суд шел вполне справедливо. И в самом-то деле, если истцы с ответчиками друг друга безнаказанно оскорблять начнут так это не суд будет, а скоморошьи игрища.

Сермяжник замолк, поумерив пыл, а затем снова обвинил варяга в мошенничестве, только уже используя вполне обтекаемые обороты речи.

После выступили видоки-послухи с обеих сторон, что ситуацию ничуть не прояснило, а еще больше запутало, видно было, что послухи — подставные, нанятые, слишком уж путались в показаниях. Ну, видно-то видно, а поди докажи! Собственную интуицию не пришьешь к делу.

Дождавшись, когда высказались все, Хельги величаво простер руку. Собравшиеся благоговейно замолкли. Немного выждав для пущей важности, князь откашлялся и произнес:

— Поскольку вины уважаемых господ земными средствами доказать не удается, придется прибегнуть к более действенным методам — суду богов.

Все снова одобрительно шумнули — в общем-то все к тому и шло.

— А поскольку оба — и жалобщик, и обвиняемый — являются людьми слабосильными и вполне могут от суда богов помереть, пусть вместо них выберут кого-нибудь из послухов. По одному с каждой стороны, думается, так будет справедливо.

— Справедливо, княже! — послышалось из толпы. — Пусть будет суд богов.

Послухи с двух сторон — все как на подбор молодые нахальные парни, — до того смотревшие гоголем, сразу заметно сникли и запереглядывались, зашептались. Одно дело — выступать лжесвидетелем за хорошую плату, и совсем другое — ходить босиком по горящим углям или голой рукой вытаскивать брошенное в кипящий котелок кольцо. В этом и состоял суд богов — правому нечего бояться, заступятся боги!

Варяг с сермяжником тоже сошлись поближе. Хельги тому не препятствовал, искоса посматривая на фальшивых послухов. Кивнул Ярилу:

— Обязательно разберись с этими.

— Давно уже разбираюсь, княже, — шепотом отозвался тот. — Скользкий народ — спасу нет. Ничего, прищучим.

— Вот-вот, прищучь… Что там такое?

Истец с ответчиком, подбежав к княжескому помосту, разом пали на колени и заявили, что не имеют друг к другу никаких претензий.

— Чего ж вы суду голову морочили? — грозно прикрикнул князь.

— Не вели казнить, князюшко! — заканючили оба. — Разные бывают обстоятельства, вот и у нас…

— Я вам дам «обстоятельства». — Стараясь сдержать смех, Хельги повысил голос. — С обоих вира в пользу суда… ладно, пес с вами, — полувирие. Но чтоб уплатили оба честно, я сам лично проверю, и уж ежели что узрю худое…

— Уплатим, уплатим, княже!

Покончив с сутягами, рассмотрели дело о бежавших холопах, потом о не сумевшем вовремя выплатить долг закупе, а под конец дня перешли к кражам. Народу заметно поубавилось — жара. Над княжьим помостом хоть и имелся навес, однако и там было жарко, и вся «судейская коллегия» потела немилосердно.

— Так… — Обмахивая рукой истекающее потом лицо, Ярил огласил следующее дело — иск ромейского купца Георгия Навкратора к торговцу скотом Поздею Кулаку о краже пары волов с повозкой.

— «А иже кто крадет либо конь, либо волов, или клеть, да ежели один крал, то гривну и тринадесять резан платити ему», — на память прочитал князь. За воровство сумма набегала немаленькая, по стоимости равная десятку баранов. Хотя что это за сумма для того же ромея? Так, слезки. Чего ж судится? Волов жалко?

Князь обернулся к судьям.

— Выслушаем жалобщика. Все согласно кивнули.

Жалобщик, ромейский гость, осанистый чернобородый мужчина с каким-то пустым взором, подошел к помосту, поклонился и, медленно сняв с себя заплечный мешок, нагнулся… и, резко выхватив оттуда небольшой охотничий лук, с торжествующей усмешкой выпустил одну за другой три стрелы, поразившие князя в грудь. Страшно хохоча, ромей выпустил бы еще — да был схвачен стражей, вырвался — силен — и, выхватив из-за голенища сапога нож, с непонятной радостью вонзил его себе в сердце.

— Что ж вы, — посетовал на стражников Хельги, поднимаясь на ноги. Хоть и крепки были железные пластинки, ночью пришитые под кафтан Седьмой, а все ж и они не спасли от мощной ударной силы боевых стрел. Князя отбросило, словно тростинку дуновением шквала. А что было бы, не будь под кафтаном пластин?

— А ты был прав, Яриле. — Усевшись в кресло, Хельги невозмутимо улыбнулся. — Этот ромейский гость действительно странный. С чего бы ему вдруг захотелось меня убить ценою собственной жизни?

— Пока не ведаю, князь, — честно признался тиун и добавил уже чуть тише: — Думаю, он не последний…

Во дворе пришедший в себя народ радостно славил чудесно спасшегося князя.

Глава 4

ЛЕКАРЬ ИЗ ФЕССАЛОНИКИ

Лето 873 г . Киев

Среди социальных задач нет более важной, чем забота о здоровье… Известно, что уровень работы некоторых медицинских учреждений, к сожалению, все еще вызывает справедливые нарекания…

Маленькая Радогоста сгорала в жару, глаза ее — большие, синие — были широко распахнуты, лоб покрылся крупными каплями пота, изо рта вырывались жалобные стоны. Неужто огнеманка? Страшная болезнь, от которой нет спасения. Нет, Хельги не хотелось в это верить. Сельма не отходила от дочери, поила отварами трав — помогало плохо. Девочка металась в бреду, сердце ее, казалось, выскакивало из груди. Радогоста была любимицей, младшей…

— Лекаря, — уже под утро, когда больная забылась в беспокойном сне, тихо произнесла Сельма. — Нужно найти хорошего лекаря, не волхва, — как видишь, от волхвов что-то мало толку.

— Велю поискать среди ромеев. — Князь тяжело вздохнул. — Хотя вряд ли найдут. Хорошие лекари неплохо зарабатывают и в Царьграде, к чему им пускаться в дальние странствия? Разве что каким-нибудь шарлатанам?

— Все равно поищи. — Сельма погладила дочь. — Жаль будет, если…

Хельги обнял жену, так и просидел с ней до тех пор, пока в слюдяное оконце не засветило яркое солнышко. Только тогда поднялся, накрыл плащом задремавшую супругу и осторожно, чтобы никого не разбудить, вышел. Спустился по широким ступенькам крыльца; во дворе Детинца уже собрались управители — тиуны, огнищане с дальних вотчин. Стояли, переговаривались меж собою, ждали распоряжений. Увидев князя, все разом поклонились. Хельги милостиво кивнул, стараясь не показать свою озабоченность, улыбнулся — семья семьей, но есть еще и государственные заботы. Высмотрел в собравшейся толпе Ярила Зевоту, жестом подозвал. Тиун подошел ближе, согнулся в поклоне.

— Все вопросы по выходу дани — к Ярилу с помощниками, — показав на него, громко распорядился князь. — Никаких особых распоряжений не ждите, поскольку, слава богам, ничего необычного в наших краях не случилось.

Хельги снова растянул губы в улыбке — пусть видят, князь здоров и весел, а то уже поползли по . Киеву нехорошие вредные слухи.

— Гляди-ка, — шептались собравшиеся. — А говорили — князя стрелами поразили, мается, еле жив. А он, вот, вполне даже здравствует!

Кивнув на прощание — управители поклонились в ответ, — Хельги задержался в дверях, обернулся, подозвал Ярила:

— Ты вот что, повыспроси, нет ли в Киеве сведущего лекаря, только не волхва, волхвов я и сам знаю.

— Спрошу, — кивнул тиун. — Доложу, как узнаю.

Просторный, вымощенный дубовыми плашками, княжий двор заливало солнце. От стен, от высоких хором, от амбаров и конюшен падали бархатные черные тени, в самом краю, из кузниц, слышались звонкие удары молота, чуть дальше, на огородах, трудились, таскали воду закупы. Собственно чистых рабов-холопов в хозяйстве князя было не очень много, в основном зависимые люди — закупы, рядовичи, вдачи. Отработав долг, некоторые из них так и оставались при князе — он давал защиту и покровительство. По углам крыльца, на башнях, на перекрытиях стен несли караульную службу воины младшей дружины — гриди, «детские», «отроки». Командовал гридями опытнейший молодой воин Вятша, всей душой преданный князю и не раз уже доказавший свою преданность в самых страшных битвах. Вятша был из тех «отроков-волков», которых с ранней юности тренировал еще сам Черный друид, вселившийся в князя Дирмунда — Дира. Воеводы Черного князя учили юношей убивать всем, чем придется, бесшумно подкрадываться к врагам, организовывать засады, выживать в любых условиях, владеть всеми видами оружия, нападать, притворно отступая. Мало кто остался в живых из «волчьей дружины», вовремя прознал про нее Хельги. Многих вышедших из повиновения «отроков-волков» уничтожили по приказу Дирмунда, некоторых принесли в жертву, словом, почти все погибли, а вот Вятша спасся, долго скитался по лесам вместе с отроком Порубором, отставшим от немногочисленного отряда Хельги, тогда еще никому не известного викинга, к которому и прибился наконец Вятша. С тех пор приятельствовал с Порубором, женился на красавице Радославе, а младшего братца ее, Творимира, Твора, взял к себе в дружину. С того времени лет пять миновало, народились и подросли дети у Радославы и Вятши, да и Твор, не так давно встретивший свою семнадцатую весну, был уже не простым воином — десятником. Но тем не менее он по-прежнему казался Вятше отроком-неумехой, требовавшим постоянного пригляда. Вот и приглядывал Вятша, так, по-родственному.