Вещий Олег - Наталья Павлищева

Ладожане встречают свое посольство, не знают с чем идут. Всю зиму кто оставался меж собой разговоры вели про то, не зря ли викингов кликнули, а те, кто к Ильменю уплыли, там об этом думали. Сбежался народ ладожский, каждый своего ищет. Все находят, а Радога с Зоренем нет. Похолодело все внутри у женщины, словно чуял беду Сирко, как наказы ей перед уходом давал. Тирок глаза опустил, ничего не говорит, а Сорок ответил, что Сирка Озерный как выкуп себе взял. Повздыхали ладожане, бывает так, с Нево не шути, можно среди полной тиши вдруг в лапы к Озерному угодить, а уж ежели буря начинается, то обязательно кого-то в дань возьмет. Одна только Радога не верит, Сирко не слабый был и на рожон не лез зря, чего это он в воду упал? Никто не знает, никто ничего не видел. Стала женщина Тирока приступом брать, тот отказывается, мол, я на другом конце лодьи в ту ночь был, не видал ничего. Горько Радоге и больно, дите уж шевелится, а отец сгинул. Бедовала женщина с одним сыном, а теперь с двумя станет?

И Тироку ее жалко, да только все одно, не стал ничего говорить, пусть поверит, что нет мужа, а то вдруг ждать станет, поймет Сорок, что не погиб бедолага. Тирок и сам не знает, жив ли Сирко, ведь Нево в ту пору студеное, а до берега плыть надо, добрался ли, кто ведает?

Голый пологий берег заливает вода, ни огня, ни жилья вокруг. Вроде и на костерок плыл Сирко, а вон куда снесло, видно, здесь течение. Или ушли люди, их лодей испугавшись? Тогда худо, тогда некому будет помочь, а у него ничего, кроме ножа, которым Тирок убить должен был. Выбрался на берег, чтоб волна не доставала, и кончились силы, как провалился куда. Последней мыслью было, что все, кончился Сирко, и никто знать не будет, где помер… И то верно, ветер с моря, волну гонит сильную, немного погодя вода совсем зальет берег, и если не уйдет человек подальше – погибнет. А как уйти, если он без сознания, слишком долго в холодной воде плыл, и ноги сводило, и дыхание перехватывало.

На берег из кустов осторожно выбрались двое рыбаков. Вроде видели, как сюда течением человека несло, чудно, в такую пору вплавь-то. Значит, что-то не так… Но берег пустой, огляделись и обратно наметились. Но вдруг один из них услышал, словно стонет кто, остановился, нет, только слышно, как волны о берег бьют, да ветер завывает. Снова стон… Прошли дальше по берегу, увидели вроде как кучу тряпья какого или мусора, озером принесенного. Оказалось, человек, лежит, весь уж холодный, а в руке нож большой зажат. Да так, что пальцы не разжать, свело то ли от холода, то ли от усилия. Потащили скорее от воды к кустам, живой все же, стонет.

Очнулся Сирко на третий день, глядит вокруг, не поймет куда попал. В землянке вроде, а люди чужие и речь тоже. Но тепло, да и дух хороший, едой пахнет. Попробовал встать, боль захлестнула голову так, что застонал. Над ним наклонился бородатый мужик. Сирко сквозь туман в глазах пытался разглядеть все вокруг, мужик что-то спросил, да только Сирко почти не слышал, хотел сам сказать, что он не тать, что его убить хотели, да просто в воду сбросили, но голос не слушался, только сиплое мычание шло из горла. Понял Сирко, что это его спаситель, сжал тому руку, хотел слегка, чтоб поблагодарить, да получилось сильно, рванул мужик у него из пальцев свою ладонь, заругался. Хоть и не очень понимал ладожанин речь, а что ругается, сразу понял. Попробовал подняться, но плыли перед глазами мелкие мошки, свет застилали, хотел рукой отогнать, руки не слушаются, так и остался лежать бревном. Мужик головой покачал, что-то выпить дал, да тряпицу мокрую ко лбу приложил. Вроде полегчало, прохладное на голове приятно, голова-то в жару, горло свело так, что не продохнуть, и грудь сдавило. Сирко снова в сон впал, поплыло все перед глазами, и как провалился куда.

Когда глаза открыл, уже голова не болит, только горло раскаленным обручем стянуто и тело крутит. Огляделся, у огня, что в углу землянки, женщина сидит, делает что-то, за спиной не видно что, напевает. Голос приятный, молодой. Напротив у стены тоже полати, там тряпье какое-то набросано, выход шкурами завешен, от огня тепло идет. Кашлянул Сирко, а то вроде получается, что подглядывает. Вскинулась женщина, к нему подошла. И правда, молодая, глаза блестят из-под плата, говорит что-то, да не понять при быстрой речи Сирку. Помотал головой, что не понимает, женщина еще раз повторила медленнее. Теперь уж понял, вепсинский говор-то немного знаком. Спрашивала, не хочет ли пить. Сирко головой закивал, пробует сказать в ответ, а голос не слушается. Женщина чашу с водой к его губам поднесла да палец к своим прижимает, чтоб молчал. А почему молчать должен? Выпил Сирко горячего, хотел было спросить, почему нельзя говорить, а женщина на его горло показывает, потом на свое и головой качает:

– Нельзя говорить, горло болит.

Согласен Сирко, болит проклятое, и горячее питье не помогает. Кивнул только, хочется спросить, где это он, а никак. Женщина снова попробовала объяснить, что пока молчать нужно, не то совсем голос потеряет. Тут в землянку двое мужчин зашли, снаружи холодом пахнуло, да шум дождя слышен стал. Вепсинка им про Сирка сказала, подошел один к больному, посмотрел на него, покивал, тоже велел пока молчать.

– Потом про себя расскажешь. Видели мы, что тебя с лодьи столкнули, течением к берегу несло, иначе не выплыл бы. Сейчас лежи, лечить будем.

Лечили хорошо, отварами все поили да грудь растирали жиром барсучьим и медвежьим. Шею перемотали тряпьем, в отваре намоченном. Помогло, стал Сирко быстро поправляться, только все запрещали говорить ему. Зато рассказали сами и как нашли, и как сначала к костру своему тащили, потом в землянку. А теперь вот на огнище дале по берегу надо, как на ноги поднимется, так и пойдут, итак уж задержались против всяких сроков. Сирко руками показывает, что идти готов. Сомневаются рыбаки. Тогда ладожанин подхватил одного из них, легко поднял в воздух да на новое место поставил. Охнул сначала вепсин, потом захохотал, по плечам Сирко хлопает, силу хвалит. Решили завтра и идти поутру. Не спросил Сирко, куда пойдут, все одно в Ладогу теперь нельзя, а так, с хорошими людьми хоть куда.

Застучали в Ладоге топоры, ставят новые дома для конунга и его семьи, а уж крепость пусть сам ставит, на то он и защитник. Приплыли от Ильменя те, кто уходил на зиму, тоже топорами застучали, если под охраной, то можно Ладогу восстанавливать. И торжище новое нужно, и причалы хорошие.

В доме Радоги еще с зимы поселился Олекса со своей семьей, негде им было больше. Радога твердила, что Сирко был бы не против. Зиму пережили хорошо, Олекса брал с собой Зореня в лес, женщины занимались своими делами, все сыты, согреты… Радога в тяжести оказалась от Сирка, получалось, что с двумя детьми да без отцов будет. Но дети всегда радость, хоть и тяжело их вырастить. Олекса с Талицей обещали помочь.

Глава 13

Зиму Хорень вместе с Раголдом невольно провел в Киеве.

За зиму Хорень окончательно извелся, он чем только ни пытался заниматься… Помогал хозяину в его каждодневных делах, учился у его брата шить порошни, даже мял кожи на дальнем дворе со знакомым усмарем. Только мечники да лучники чужака к себе не подпускали. Хорень даже обиделся: очень надо! Варяги не могли понять, чего ему неймется. Отдыхал бы себе, ведь весной начнется тяжелая работа, еще намашется веслом на руме лодьи. Раголд, напротив, был всю зиму занят. Как он находил себе друзей и просто собеседников, для всех оставалось загадкой, но где бы ни появлялся свей, вокруг него тут же как грибы после дождя вырастали люди, желавшие рассказать что-то интересное про дальние земли. Хорень дивился: не купец, а ходячий короб со знаниями!

Наконец в воздухе запахло весной, сосульки под солнечными лучами вовсю капали днем, но за ночь снова застывали. Лед на Днепре побурел, как-то просел, сразу и на реке, и на берегу стали хорошо видны следы зимнего пребывания людей – брошенные или оброненные кем-то вещи, конский навоз в местах, где переправлялись по льду, грязь и всякий мусор. Киевлян это не беспокоило, скоро вскроется река, вешняя вода смоет, унесет любые следы. Первыми прилетели грачи, они важно расхаживали по малым еще проталинам, выискивая опрометчиво вылезших на солнце червячков и жучков. Люди радовались – если прилетели грачи, значит, скоро и совсем теплые деньки.

Ночью киевлян разбудил страшный треск и грохот. Раголд с Хоренем подскочили, спросонья не в силах понять, что происходит. Гугня успокоил:

– Река пошла…

Глядя на хозяина, зевнувшего и отвернувшегося досыпать, гости немного успокоились. Но треск, доносившийся с Днепра, уснуть не дал. С первым светом они не сговариваясь отправились на Подол. Река и впрямь пошла, за ночь вода сломала лед и теперь несла все вперемежку: огромные льдины, несколько вывернутых где-то деревьев, чей-то труп, показались лошади, колесо от телеги…

Но купцы радовались: сойдет лед, и можно двигаться в путь. Тронулся и Раголд со своими. И до самой середины лета пропадали они в дальних землях, то торгуя, то меняя товар на товар…