Магия Берхольма - Даниэль Кельман

В возрасте двадцати трех лет я был рукоположен в сан дьякона. Я делал карьеру быстро, Церковь нуждалась в молодых кадрах. Это был красивый обряд: невидимый органист на лишь слегка расстроенном инструменте ощупью пробирался по раковинным завиткам баховской фуги. Звуки органа гулко раздавались в церковном нефе (все это происходило хотя и не в соборе, но выглядело вполне благообразно), а деревянные скамьи и помост для хора, исполненные предчувствий, подрагивали в такт аккордам, словно сами стремились стать музыкой. Епископ был высок, держался с достоинством, его митра важно поблескивала. Он произнес почти неглупую проповедь. А детский хор, все эти мальчики, жующие резинку, и зевающие девочки с длинными косами, пел на удивление чисто и верно, не взяв ни одной фальшивой ноты. Я преклонил колени и смутно различил, как где-то надо мной рука епископа, украшенная перстнем, сотворила крестное знамение. Итак, вот оно: одно из мгновений, подводящих черту под целым этапом жизни.

После моей болезни что-то изменилось. Когда я недели через три немного поправился, мне разрешили вернуться домой. Врач умолял меня не злоупотреблять снотворным, и я пообещал исправиться. Поэтому я перешел на другое лекарство и с тех пор чувствовал себя лучше. Вероятно, я преодолел кризис. Я перестал получать тройки и немного успокоился. Мне стало легче.

И я снова занимался магией. Тотчас после, нет, собственно, еще во время болезни я продолжил свои опыты. Едва лихорадка спала настолько, что я смог сидеть и кое-как видеть и думать, я уговорил одну из сестер (совсем юную, недавно принявшую постриг и беспомощно хихикавшую всякий раз, когда она входила ко мне в комнату) пронести ко мне контрабандой колоду карт. Она достала мне старую, неполную и истрепанную, на рубашке которой – жизни свойствен странный юмор и пристрастие к банальнейшим символам – были изображены маленькие чертики с красными рожками.

Так, довольно быстро, пока мое сознание еще плавало в теплом горячечном тумане, мои руки вспомнили нужные приемы. Например, вольт. Чуть неуверенно и слишком медленно, но все же удивительно точно. Карты-хамелеоны: я подношу несомкнутую ладонь к карте, кончиками пальцев нежно провожу по ее поверхности, поднимаю ладонь – пожалуйста, это уже другая карта. Меня охватывало упоительное, сияющее блаженство. И почему только я это бросил?

Вернувшись домой, я освободил из заточения свои старые книги. Картонная коробка все еще дремала у меня на шкафу (ей было совершенно безразлично, что шкаф за это время успел смениться). Я встал на стул, поднялся на цыпочки, схватился за край шкафа (прочный мир зашатался и ушел из-под ног – признак еще не отступившей слабости) и осторожно подтянул коробку к себе. Вздулось и опало снежное облако белой пыли, и кое-как мне удалось поставить коробку и самого себя на пол. Потом я перерезал липкую ленту.

Внутри были они все: Хофцинзер, Дьябелли, Либриков, Вернон, ван Роде. Старые друзья, которыми я так долго пренебрегал, давние спутники; как можно выносить эту жизнь без вас? Я доставал их из коробки, одного за другим, с благоговением рассматривая каждого. И все эти годы вы были так близко? Вы и в самом деле только ждали там, наверху? Неужели вы знали, что настанет ваш час? Знали, конечно. А вот и моя энциклопедия. Первый, второй, третий, четвертый том. А вот и папка с моими собственными набросками, аккуратно выполненными, с чистыми, без помарок эскизами на миллиметровой бумаге.

Других карт, кроме колоды с чертиками, у меня не было. Наверное, все мои карты (в том числе специальные, покрытые слоем воска и подрезанные до нужного размера) пылились в каком-нибудь забытом ящике письменного стола у Жана Браунхоффа, который далеко-далеко, под светлым небом Калифорнии, заканчивал скучный курс стоматологии. Может быть, написать ему? Ах нет, я не могу ждать. Все можно купить.

Многое предстояло наверстать. За это время вышли сочинения Хуана Тамариса,[32] несколько важных статей Дьябелли, опубликованных посмертно, и новая, небольшая, изысканно-сложная книга Яна ван Роде. Все это нужно было изучить, да еще вспомнить многое из прежнего, забытого, вытесненного куда-то глубоко в подсознание. Между прочим, приходилось еще учиться, сдавать экзамены по Ранеру[33] и Николаю Кузанскому,[34] посещать семинары по социальным энцикликам Пап.[35] Впервые я ничего не успевал и просто сбивался с ног.

Спустя несколько месяцев, когда я снова мог передернуть карту с такой скоростью, что это было совершенно незаметно, я собрался с духом и решил совершить паломничество к источнику мудрости, постучаться в дверь Магического общества.

Я легко нашел адрес. Мне дал его продавец в магазине карнавальных и цирковых принадлежностей, где мне случалось бывать. Не задумываясь, без всякой таинственности, как будто в моей просьбе не было ничего странного. Это меня удивило.

Мне пришлось удивиться еще не раз. По этому адресу находилось довольно сомнительное кафе, где раз в неделю, в восемь часов вечера, собирались члены Магического общества. Ну хорошо! Я утопил волнение в стакане воды со средней дозой успокоительного, оделся небрежно, но элегантно, взял карты, вспомнил десять своих лучших фокусов и отправился.

А сейчас? Сейчас немного кукольного театра в театре. Немного шутовства в пределах более длинного фарса моей жизни. На нем можно было бы не останавливаться подробно, но стоит ли опускать что-то одновременно смешное и печальное. Поднимем узенький расшитый занавес: покажутся марионетки.

Вот некто, по виду чиновник, с тесным воротничком, в поблескивающем синтетическом пиджаке, с тоненькими усиками на блестящем, точно отполированном, лице. Вот кто-то в яркой (очень яркой) рубашке, с золотой цепочкой на шее. Вот бородач, восседающий над тарелкой с огромным шницелем по-венски; куски мяса один за другим исчезают у него в бороде; рядом с ним стоит чемоданчик, на котором изображены кролик и цилиндр. Женщина, довольно толстая, пожилая, выкрашенная в соломенный цвет. Где-то за их спинами золотоволосая и потеющая знаменитость, уже не раз (утром) выступавшая по телевидению. Он живет на свои гонорары, хотя едва сводит концы с концами, и остальные смотрят на него с сочувственной завистью. Они дилетанты: тот, что в яркой рубашке, продает автомобили, у толстухи булочная, бородач – водитель такси, а похожий на финансового служащего и в самом деле финансовый служащий.

Я подошел ближе; некоторые искоса взглянули на меня. Всего лишь двое-трое; большинству было безразлично, кто приходил и уходил. Инстинктивно я обратился к профессионалу и объяснил, что же мне, собственно, нужно, тот молча пожал плечами. Он был слегка раздосадован тем, что официант не спешит принести ему пиво.

Я сел и подождал. На стене висела глянцевая фотография Томаса Бруи, с подписью. Автомеханик рассказывал учителю, где ему предложили выступить: детский утренник, высокий гонорар. Толстуха заказала стакан молока, кто-то отпустил непристойную шутку, она возмущенно засопела. За соседним столиком двое сосредоточенно сдавали карты, а потом стали играть в покер. Наконец кто-то обратил на меня внимание: «Покажите нам что-нибудь!» Разумеется, так было принято, именно этого я и ожидал. Я извлек из воздуха колоду карт, раскрыл ее веером и начал со «Странствия королей», разработанного ван Роде. Вдруг я заметил, что на меня никто не смотрит; я снова смешал карты, не закончив фокуса, им было совершенно все равно. Официант принес мне минеральную воду. «Еще пива!» – крикнул профи и снова погрузился в безмолвное раздумье. «Что? – воскликнул таксист. – Две тысячи? Они действительно предложили тебе…» За окном, шатаясь, прошло туловище пьяного. Он вопил какую-то песню; я попытался по его губам понять, какую именно, но он уже исчез. «Две тысячи?» Кто-то положил передо мною какой-то предмет. Человечек с эспаньолкой, я еще никогда не видел ни у кого такой эспаньолки. «Посмотрите. Я могу достать. Все». Это был каталог карнавальных и цирковых принадлежностей, да еще и того самого магазина, в котором я был постоянным покупателем. «Спасибо», – сказал я и покачал головой; он молча прошаркал прочь. Табачный дым начал проникать мне в легкие; я невольно зевнул. Я стал придумывать всем присутствующим профессии: владелице булочной я дал булочную, механика сделал механиком, таксиста превратил в таксиста, чиновника… «Еще пива!» – крикнул профи и вяло полистал каталог, который положил перед ним человечек с эспаньолкой. Официант уронил на пол тарелку, тарелка разбилась вдребезги, котлета соскользнула на кафельный пол; из пустоты появилась такса, схватила ее и утащила под стол. «Две тысячи?!» Было уже почти одиннадцать, и у меня заболела голова. Поэтому я допил минеральную воду, расплатился, встал и вышел. Никто не попрощался со мной, я ни с кем не попрощался. Занавес!

Вскоре после этого я на один семестр поехал в Рим, чтобы закончить обучение в Григорианском университете Ватикана. Об этом ходатайствовал отец Фасбиндер; мне явно была уготована большая карьера. Это были странные полгода: город утопал в зное, на небе неделями не появлялось ни облачка, солнце палило нещадно. Только к вечеру, когда жара спадала и невыносимый свет иссякал в камнях, можно было дышать. Мимо шли люди, о чем-то быстро говорили и смеялись, и повсюду стояли, сидели, ходили легко одетые, в коротких юбках, девушки. Обычно я без труда с этим справлялся, и мой опытный глаз превращал их в абстрактные двуногие фигуры вроде циркуля. Но по временам мне это не удавалось, и тогда на глазах у меня выступали слезы и я поспешно отворачивался.