Писательские судьбы - Р Иванов-Разумник

То был век богатырей,

Но смешались пташки,

И полезли из щелей

Мошки да букашки,

разные Герасимовы, Александровские, Уткины, Кирсановы, Светловы и прочие, и прочие, и прочие (имена же их, Ты, Господи, веси, - хотел было прибавить я, если бы Господу Богу было хоть малейшее дело до этих имен).

Однако, если постараться припомнить, да к тому же скромно ограничиться малым, то вот три имени, о которых еще кое-что можно сказать.

Первый - Павел Васильев, поэт не без таланта, губивший себя чрезмерной поэтической многоречивостью; эпигон Клюева, он был тоже причислен к "кулацким поэтам", за что и попал на три года в Суздальский изолятор. Прав на "историю литературы" у него еще нет никаких; но горькая его участь заслуживает всяческого уважения и сожаления. Если судьба пощадит его, а он сумеет много и серьезно поработать над своим дарованием, то из него может еще выработаться хороший поэт. Но и тогда до Клюева ему, как до звезды небесной, далеко.

Второй - Сельвинский, бойкий и ловкий версификатор, поэт не без остроумия, но такой же эпигон Маяковского, как Павел Васильев - Клюева. Когда Маяковский посмертно вошел в силу и славу, то подражателей у него оказалось - несть числа, и какой-нибудь Николай Асеев, старый "до-революционный" поэт, всегда бывший на задворках поэзии, тут вдруг нашел путь и к славе, и к ордену хорошим политическим поведением и слепым подражанием стилю Маяковского. Сельвинский в этом отношении несколько выше: он - эпигон Маяковского, но с попытками на самостоятельность, иногда и удающимися, но не Бог весть какими интересными. Не думаю, чтобы в будущей истории русской поэзии ему было отведено больше абзаца.

Наконец - третий... Вот этот третий и есть то единственное исключение, которое, как и всегда, только подтверждает правило. Третий, а в сущности первый и единственный - Василий Казин, автор тоненькой брошюрки - сборника стихов "Рабочий Май". В ней все его права на бессмертие, так как после нее он - партийный коммунист - отошел от поэзии: петь то, что в душе пелось - он не мог; петь то, что свыше приказывалось - не хотел, и предпочел совсем отойти от литературы. После этой первой и последней книжки стихов написал очень немного (поэму - "Любовь и лисья шуба") и ушел с головой в партийную работу. И это не малая потеря для русской поэзии, так как "Рабочий Май" подавал большие надежды.

Казин - единственный глубоко даровитый "советский поэт" и даже "пролетарский поэт" (рабочий от станка): но в Пролеткульте, юношей, он прошел большую поэтическую школу у преподававшего тогда (в самом начале революции) в этом учреждении Андрея Белого... И пролетариату не обойтись без "буржуазной" преемственности!

Заканчивая этим краткий путь по вершинам "советской поэзии", повторю тот вывод, который высказал в начале: за все двадцать пять лет этой поэзии все ценное в ней дано людьми до-советского поколения, старшими и младшими богатырями предыдущей эпохи. Казалось бы - за четверть века революция могла бы взрастить свое собственное поколение поэтов, но - не взрастила, и по понятной причине: там, где слово заковано в цепи - нет места росту новых сил. Так обстоит дело с "советской поэзией"; интересно поговорить и о советской художественной литературе прозаической.

Перечел написанное выше - и не жду такого возражения: почему это, говоря о советской поэзия, я не упомянул про такого ее кита, как Демьян Бедный? Не жду потому, что к поэзии Демьян Бедный не имеет ни малейшего отношения.

II. ПРОЗА

Общая формула - "все ценное в советской художественной литературе дано людьми до-революционного поколения - вполне оправдывающая себя в отношении советской поэзии, возбуждает с первого взгляда большие сомнения, когда речь заходит о советской художественной прозе. Действительно, за четверть века такая плеяда имен молодых талантливых беллетристов и так мало имен писателей предыдущего литературного поколения! Но, конечно, дело не в количестве, а в весе: небольшой рассказ, например, очерк Михаила Пришвина "Охота за счастьем", на весах критики и истории литературы может оказаться "томов премногих тяжелей", хотя бы, например, многотомного и вполне бездарного романа Панферова "Бруски".

Но это лишь случайный пример; вообще же надо сказать, что эта область оценок в высшей степени субъективна, а потому я нисколько не претендую на общезначимость своих суждений. Должен сказать сразу: не принадлежу ни к числу читателей, огулом отрицающих "советскую литературу ибо де, что доброго из Назарета, - ни к числу читателей, склонных приподнято относиться к достижениям советских беллетристов и сравнивать Зощенко с Гоголем. Считаю, однако, что "золотой век" русской прозы начала ХХ-го столетия - прошел, что десятилетие, в котором могли появиться такие "эпохальные" романы, как "Мелкий бес" Федора Сологуба и "Петербург" Андрея Белого - не повторится, что после золотого века пришел, как и следовало ожидать, серебряный (хорошо еще, если не медный), что и в области художественной прозы

... смешались шашки,

И полезли из щелей

Мошки да букашки.

Счету нет, сколько этих мошек и букашек расплодилось в советской беллетристике, - и, конечно, упоминать о них здесь не приходится. Как-то, в начале тридцатых годов меня привело в восторг заглавие одной журнальной критической статьи: "Творчество Ивана Уксусова".

Был такой "пролетарский беллетрист", написал два-три рассказа, повесть, роман и погибе имя его без шума; и в Советском Союзе никто не вспомнит теперь имени этого беллетриста, о "творчестве" которого печатались статьи. Так вот, вся массовая советская беллетристика - это сплошной коллективный Иван Уксусов, о котором говорить не приходится. Поговорим о подлинной художественной литературе.

Но и здесь, по французской поговорке, есть фаготы и фаготы. Не угодно ли обратить внимание на такой беллетристический фагот (или еще более гнусавый инструмент), как на одиннадцатое издание романа Федора Гладкова "Цемент", переведенного и на ряд европейских языков. Ведь это же типичный Иван Уксусов, средняя рядовая беллетристика, пришедшая ко двору и ко времени, но не имеющая ничего общего с литературой художественной. О таких Гладковых, как бы велики ни были их успехи, говорить тоже не буду; прибавлю только, что Федор Гладков писатель старого поколения, печатавшийся еще до первой мировой войны, так что никак не может служить представителем "молодой советской литературы". Это же относится и к Пантелеймону Романову, роман которого "Русь" тщетно ходил по разным редакциям и- издательствам задолго до революции, и процвел, как жезл Ааронов, лишь в советское время. Это все - ''старики" (отнюдь не золотого века), а нас интересует поколение молодых советских талантов.

Обращаясь к ним, надо прежде всего скинуть со счетов ряд прославленных имен и произведений "пролетарских писателей": Михаила Чумандрина, романы которого были объявлены критикой выше "Войны и мира"; Панферова, "Бруски" которого (в четырех томах!) можно было дочитать до конца лишь при большом запасе мужественного терпения; Либединского, тоже "прославленного" за повесть "Неделя", - и многих им подобных. Все это такой низкий сорт литературы, что останавливаться на нем не приходится; число же литературных имен - безмерно велико. Для меня они все объединяются в двух созвучных именах молодых советских беллетристов - Малашкине и Малышкине. Знаю, что один из них бездарный графоман, а другой - "подающий надежды" беллетрист, но никак не могу запомнить, кто из них автор романа "Севастополь", кто из них талантлив и кто бездарен. Так вот, о бесчисленных Малашкиных и Малышкиных говорить много тоже не приходится. Знаю, что романы Михаила Слонимского - потрясающе бездарны, что романы Михаила Казакова много грамотнее, что Каверин может состряпать занимательную авантюрную повесть, - но подлинная художественная литература здесь еще и не ночевала.

Итак - мимо Малашкиных и Малышкиных: никакого литературного ущерба мы от этого не потерпим.

И еще мимо, - мимо таких авторов, которые дали то малое, что могли, и потом ушли, из литературы - либо потому, что исчерпали себя в первой книге, либо потому, что рано ушли из жизни. Примером первого является Бабель, написавший неплохую характерную "Конармию" и исчерпавший ею весь свой талант; примером второго служит Неверов, подававший надежды своим "Ташкент, город хлебный", но рано умерший.

Небольшой абзац в будущей истории русской литературы займет, вероятно, каждый из них.

После всего этого не слишком строгого отбора (ибо при более строгом, вряд ли такие авторы, как Бабель или Неверов попадут в историю литературы) остается быть может с десяток имен "молодых советских авторов", являющихся вершинами современной советской литературы. Я перечисляю их, чтобы никому не было обиды, в порядке алфавитном, заранее допуская, что в памяти моей могут быть и пробелы: Булгаков, Зощенко, Ильф и Петров, Леонов, Олеша, Пильняк, Фадеев, Федин, Шолохов, Эренбург.