Наследие последнего тамплиера. Кольцо - Хорхе Молист

— Мы уже были близки к тому, чтобы схватить его. Если бы допросы продолжились, ему пришлось бы объяснить очень многое. Однако он оставил нас с носом, взяв билет первого класса на поездку в мир иной. — Кастильо был явно огорчен последним побегом Энрика. — Возможно, все это связано со смертью одного молодого человека лет двадцати, — добавил он после паузы. — Кажется, они были возлюбленными.

— Да?

— Да. Парень был управляющим антикварной лавки, принадлежавшей Бонаплате и находившейся в старом городе.

— Все это притянуто за уши. Вам не кажется?

— Нет. Думаю, произошло следующее: Бонаплата и торговцы чего-то не поделили. Видимо, чего-то очень дорогого. Торговцы избивали парня, требуя, чтобы он заговорил, но не рассчитали сил и убили его. Это крайне огорчило Бонаплату. Он перехитрил их, спрятал пистолет и, когда они менее всего ожидали этого… Бах! Бах! Бах! И отправил четырех человек к праотцам. Они убили парня, и он отомстил им. Вот так-то.

— Но это не согласуется с обликом человека, которого я знала. Он был человеком поразительным, любил жизнь. — От этих воспоминаний у меня снова навернулись слезы. — Мне трудно представить себе, что он был гомосексуалистом, но это не умаляет его достоинств. Я не верю в то, что он покончил с собой, чтобы избежать суда. Вообще-то я не верю, что Бонаплата покончил с собой. Не допускаю и того, что он способен на хладнокровное убийство. Энрик всегда был миролюбив. И как он мог сделать это? Как ему удалось обмануть тех, кто знал, что он ненавидит их? Разве вы не говорили, что они были профессиональными мафиози?

— Этого я не знаю. Я не знаю всего. Я тринадцать лет думаю об этом и не знаю. Я изложил вам свою версию. В ней еще много белых пятен, но я уверен, что это был он. Это он убил их. И сделал это один.

ГЛАВА 13

Желая осмыслить все, что говорил Кастильо, я направлялась на такси в гостиницу и снова и снова «прокручивала» нашу беседу с ним. Когда же я приехала в гостиницу, мне захотелось прогуляться в саду у плавательного бассейна на первом этаже. Туда я и пошла, когда увидела его.

Он сидел за одним из столиков у стеклянной стены и смотрел на меня. Теперь я убедилась, что это мужчина из аэропорта. Те же волосы и седая борода, темная одежда, возможно, та же самая. И эти голубые пугающие глаза. Он смотрел на меня так же, как в аэропорту, и, нагнав на меня страху, сразу отвел взгляд. Что нужно этому типу в моей гостинице? Я повернулась и пошла к лифтам, расположенным с другой стороны. При этом пришлось еще раз обойти стойку администратора. Проходя по коридору, я обернулась, опасаясь, как бы незнакомец не последовал за мной. Меня ужасала мысль, что я останусь в лифте наедине с ним. Между тем я продолжала размышлять. Слишком много случайных встреч в таком большом городе, как Барселона. Кроме того, он отнюдь не похож на постояльца гостиницы.

Когда я поднималась в лифте вместе с пожилой парой американцев с западного побережья, чей вид успокаивал мои расходившиеся нервы, у меня появилось логическое объяснение происходящего.

В конце концов, не так уж невероятны случайные встречи с этим субъектом. Он вполне мог ожидать в аэропорту кого-то, кто прилетел моим же рейсом. Может быть, он шофер транспортной компании и ожидал своего клиента. А теперь он здесь, в гостинице. Конечно, именно так оно и есть… Но что ему было нужно на бульваре Рамблас? Сопровождал какого-нибудь туриста?

Кто бы ни был этот человек, но лишь добравшись до своего номера и закрыв дверь на защелку, я почувствовала себя спокойнее. Больше всего меня раздражали свирепый вид этого типа и его манера смотреть. Других причин для страха не было.

Я направилась прямо к окну, чтобы еще раз насладиться панорамой города. Внизу, вправо от моря, протянулась старая дамба, залитая лучами полуденного солнца. По положению монумента Колумба я определила, где находится конец Рамблас, и взгляд мой скользнул вверх по бульвару, в направлении, противоположном моей вчерашней прогулке. Было трудно проследить взглядом весь путь, поскольку при таком расстоянии и такой высоте здания закрывают обзор улиц, и лишь по конфигурации этих зданий можно догадаться, какие проспекты проходят внизу. Но все же я рассмотрела отдельные части самого своеобразного бульвара Барселоны.

Повернувшись, я взглянула на телефонный аппарат. На нем мигал красный огонек. Это означало, что в автоответчике есть сообщения. Одно, от Луиса, было получено в десять утра. Он настойчиво приглашал меня на ужин и просил в любом случае позвонить ему. Луис хотел узнать, что мне удалось выяснить, и поболтать со мной. Второе сообщение оставила женщина, и ее голос я сначала не могла вспомнить.

— Привет, Кристина, — говорила она. — Добро пожаловать в Барселону. Надеюсь, ты помнишь меня. Это Алиса. Позвони мне. У нас есть о чем потолковать, и поскольку я твоя крестная мать, ты в этом городе моя гостья. — В голосе Алисы слышалась теплота. — Я буду ждать твоего звонка, дорогая.

«Ну, вот, — подумала я, — вот он, ночной кошмар моей матери. Женщина, которую она, похоже, боится. Несомненно одно — голос у этого монстра глубокий, мягкий и приятный». Я уже собиралась позвонить ей, но что-то остановило меня. Что означала бы встреча с ней? Прежде всего я пренебрегу советом мамы. Но я это делала неоднократно и раньше. Луис тоже предостерегал меня от встречи с Алисой. Однако эта женщина, вероятно, знает много такого, что помогло бы мне в расследовании обстоятельств смерти Энрика. Если она, разумеется, пожелает поделиться со мной информацией…

Как она нашла меня? Легко. Ее сын приглашен завтра на оглашение завещания. Значит, и я нахожусь в Барселоне. Вполне логично предположить, что американка остановится в гостинице, принадлежащей американцам. Алиса позвонила в эту гостиницу и спросила меня. Все очень просто.

Признаться, я сгорала от любопытства. Мать Ориоля. Почему она говорила со мной так ласково? Я полагала, что мне позвонит сын, а не мать. Хранит ли он нежные воспоминания о том последнем лете, о море, о шторме и первом поцелуе? Почему Ориоль не звонил мне? Возможно, потому же, почему не ответил ни на одно из моих писем, или же по причине, о которой рассказал мне Луис. Неужели Ориоль в самом деле гомосексуалист?

Алиса назвала себя моей крестной матерью. Это не совсем так. Хотя было бы правильно назвать жену крестного отца крестной матерью. При крещении младенца у него появляются два крестных, не состоящих в родстве друг с другом. Вообще-то, я не помню, кто моя настоящая крестная мать, — наверняка какая-нибудь подруга или родственница моей матери. Но только не Алиса. Они с моим крестным даже не были обвенчаны в церкви.

Кроме того, хотя временами Алиса и сопровождала Энрика и Ориоля, когда те посещали нас, отец и сын, как правило, приходили одни. Я с детских лет помню, что эта семейная пара казалась мне странной. У них были отдельные дома. Ориоль жил с матерью в доме на проспекте Тибидабо, а Энрик порой ночевал там, а порой в своей квартире. Да, как раз в той — на бульваре Грасия, где и покончил с собой.

Я состояла в родственной связи с ними по линии моей матери, урожденной Коль. Мой дед со стороны матери и дед Ориоля со стороны отца, отец Энрика, были как братья. Их отцы, то есть наши прадеды, очень дружили в те годы девятнадцатого века, когда дерзкая Барселона пыталась состязаться с Парижем за звание столицы искусства. Они часто посещали кафе «Четыре кота», где встречались с Нонеллем, Пикассо, Русинолом и Касесом. Оба происходили из семей, принадлежавших к высшим слоям каталонской буржуазии, но стали строптивыми юнцами, которые, прежде чем безоговорочно примкнуть к почитателям театра «Лисео», как того требовали традиция и семья, постоянно ходили в кружки поклонников искусств тех лет. В этих кружках они познакомились почти со всеми «измами» меняющегося мира конца девятнадцатого века и не забывали их уже никогда: с анархизмом, коммунизмом, кубизмом, экзистенциализмом, а на более постоянной основе с «борделизмом» улиц Авиньо и Робадор, куда они порой приглашали малоимущих художников с такими же сексуальными влечениями и талантами, как у Пикассо.

Тогда-то и начали коллекционировать картины, скупая их по дешевке у нищенствующих друзей-художников. Теперь они стоят целые состояния. Эти коллекции унаследовали наши деды, а те, в свою очередь, раздали их по частям своим потомкам.

Я вернулась к окну, чтобы полюбоваться большим современным городом, продолжавшим жить искусством. Почему моя мать забыла о традициях и легендарной истории своего народа? Почему кончила тем, что вышла замуж за американца и фактически бежала из этого города? Конечно, наследница владельцев состояний, сколоченных упорным трудом ткачей и мастеров по изготовлению парусов для бороздящих океан судов, влюбилась в моего отца. Эти ткачи и мастера были облагорожены оперой театра «Лисео», а последующие поколения — авангардистским искусством, ибо они, богатые меценаты, финансировали богему. И эта наследница влюбилась в простого американского инженера.