Полет Пустельги - Сергей Дмитриевич Трифонов

буфета бомбоубежища после ужина. В коридоре меня остановила фрау Магда Геббельс и попросила зайти к ней в комнату. Она сказала, что с минуты на минуту все закончится. Война проиграна. Германия окажется под жестким оккупационным режимом антигитлеровской коалиции. Страну ждут позор и унижение. Немцев превратят в рабов России, Англии и Америки. Миллионы ни в чем не повинных людей будут переселены в разрушенные нашими войсками районы России, Франции, Польши и на Балканы для рабского труда. — Кунц говорил с трудом, задыхаясь в сыром помещении бункера. От предложенной папиросы отказался, сказав, что никогда в жизни не курил.

— Фрау Магда уверяла, что не может позволить захват русскими детей Геббельса. Их судьба в большевистской неволе будет страшна и мучительна. Она твердо потребовала от меня помочь ей в умерщвлении детей.

— И вы дали согласие?! — вскрикнула лейтенант Сизова, нарушив протокол допроса. — Как вы могли? Вы! Врач? — Она своими кулачками растирала хлынувшие по ее щекам слезы.

— Лейтенант, — вскипел Савельев, — прекратите!

Подоспевший старшина Кухаренко по-отечески обнял за плечи Сизову, вздрагивавшую всем телом в нервном припадке, тихонько вывел ее в коридор. Место переводчика занял капитан Зуев, прибывший с группой усиления из Главного управления контрразведки Смерш. Великолепно владевший немецким языком, Зуев вместе с Савельевым продолжил допрос:

— И вы дали согласие?

— Нет, не сразу. Я уговаривал ее передать детей под защиту Международного Красного Креста. Но она ничего не ответила. И мы расстались. Вечером 1 мая я был вызван в кабинет рейхсминистра Геббельса. Там же находилась и его супруга. Геббельс заявил, что его дети не могут попасть в руки русских. Он принял решение об их смерти.

— Прошу уточнить, кто конкретно сказал вам о необходимости умертвить детей, Геббельс или его жена? — потребовал Савельев.

— Геббельс… «Вы согласны помочь нам в этом?» — спросил Геббельс. Что я мог ответить? Да, я дал согласие. Но я предупредил их, что лично убивать детей не стану. Геббельс в ответ только кивнул головой. Затем мы все вместе вошли в комнату, где в кроватках, одетые в одинаковые пижамы, уже лежали дети. Увидев меня в белом халате, они испугались, и стали натягивать одеяла на головы. Фрау Магда ласково обратилась к ним:

«Дети! Доктор должен сделать прививки. Здесь очень сыро. Вам нельзя простужаться. Это совсем не больно». Она, а затем и Геббельс обняли и поцеловали детей. Я сделал каждому ребенку инъекцию морфия. Пожелав им спокойной ночи, мы втроем вышли из спальни. Я предупредил Геббельсов: минут через десять — пятнадцать дети уснут. «Могу ли я быть свободным?» — спросил я у рейхсминистра. Ответила фрау Магда: «Если у вас не хватает воли, идите и пришлите сюда доктора Штумпфеггера». Я выполнил ее указание. Вместе со Штумпфеггером, личным врачом фюрера, фрау Геббельс вложила раздавленные ампулы с цианистым калием во рты спящих детей. После этого я ни Геббельсов, ни Штумпфеггера больше не видел.

Воспоминания счастливого человека

Восемнадцатый год пролетел, словно одно мгновение. Весной меня перевели в 204-й авиаотряд разведки, которым командовал капитан Эрхард Мильх. История этого перевода такова. Мильх пользовался большим уважением высшего командования как исключительно грамотный офицер Генерального штаба и талантливый организатор, но, как и большинство авиационных командиров, он сам не летал. Однако его любовь к авиации общеизвестна. Кроме того, он слыл крайне тщеславным человеком и считал, в его подразделении должны служить лучшие фронтовые летчики. Это я уже потом понял, насколько Мильх был дальновидным и мудрым человеком. Собирая к себе в отряд самых толковых военных летчиков, он сохранил, таким образом, костяк германской авиации.

Однажды утром командир нашей эскадрильи, всеми нами любимый капитан Гефнер, собрал пилотов в офицерском казино и представил нам капитана Мильха. Молодой, красивый, франтоватый Мильх, заложив руки за спину, прошелся вдоль строя, внимательно всматриваясь в лица летчиков и оглядывая их награды. Затем из большой стопки наших личных дел, заранее приготовленных Гефнером и разложенных на столе, он взял одну папку, раскрыл ее, что-то внимательно прочитал и зычным командным голосом выкликнул:

— Лейтенант Баур! Выйти из строя.

Я с выпученными от удивления глазами строго по уставу вышел из строя, лихо щелкнул каблуками, высоко поднял голову и прижал ладони к бедрам. Мильх медленно оглядел меня с ног до головы, вновь взял мое дело и стал читать. Закончив, произнес:

— М-да! Это же я вам вручал Железный крест?

— Так точно, господин капитан! — рявкнул я в ответ.

Затем он что-то шепнул на ухо капитану Гефнеру. Тот скомандовал разойтись.

Когда мы остались втроем, Мильх без всяких предисловий заявил:

— Лейтенант! Я вас забираю с собой. Будете воевать в моем отряде.

Гефнер возмутился:

— Капитан! Как мне вас понимать? Баур — один из лучших моих летчиков. Я не позволю! Кроме того, я не получал на этот счет никаких указаний.

— Вскоре получите, — буркнул Мильх.

— Этого не будет никогда! — продолжал кипятиться Гефнер.

Мильх подошел ко мне и попросил подождать за дверью. Капитаны на повышенных тонах какое-то время вели дискуссию и в заключение до меня донеслись слова Мильха:

— Капитан Гефнер! Хватит нести вздор. Пора бы понять, что будущей Германии нужны лучшие летчики.

Дверь отворилась, и мне велели войти. Совершенно расстроенный Гефнер сидел за столом и уныло глядел в окно. Затем он встал, подошел ко мне, положил руки на мои плечи и, глядя мне в глаза, сказал:

— Дорогой Ганс! Мне искренне жаль. Да, очень жаль. Я любил тебя. И нам всем будет тебя не хватать. Но капитан Мильх, видимо, прав. Я желаю тебе чистого неба и хороших посадок. Будь умницей, не хулигань в воздухе. Оправдывай и далее свое почетное прозвище Пустельга, полученное от твоих боевых коллег. Удачи тебе. — Он пожал мне руку, схватил охапку личных дел и порывисто выскочил в коридор.

Тут следует пояснить. В эскадрилье за мной действительно закрепилось прозвище Пустельга. Как мне объяснили друзья, во-первых, я был самым низкорослым пилотом, а пустельга — самый меленький представитель отряда соколиных. Во-вторых, мой боевой стиль они сравнивали с полетом и охотой пустельги, которая настигала свою жертву незаметно и на огромной скорости.

Мильх оказался крутым, но очень справедливым командиром. Дисциплина и порядок в его отряде держались железными. Никаких задержек в снабжении горючим и боеприпасами, никаких проблем с запчастями. Летный и технический состав был обмундирован и обут с иголочки во все новое. Питание отличалось разнообразием. В еде никого не ограничивали никакими нормами. Но и требования предъявляли высокие.