Мертвая зона - Кинг Стивен

В том же месте с нами вместе, пронеслось у Герберта в голове нечто несуразное.

– О Боже милосердный, мой Иисус, о мой Джонни… чудо, я же говорила: чудо…

– Вера, прекрати!

Взгляд ее потемнел, затуманился, стал диковатым.

– Ты недоволен, что он очнулся? После всех этих многолетних насмешек надо мной? После всех этих рассказов, что я сумасшедшая?

– Вера, я никому не говорил, что ты сумасшедшая.

– Ты говорил им глазами! – прокричала она. – Но мой Бог не был посрамлен. Разве был, Герберт? Разве был?

– Нет, – сказал он. – Пожалуй, нет.

– Я говорила тебе. Я говорила тебе, что Господь предначертал путь моему Джонни. Теперь ты видишь, как воля Божья начинает свершаться. – Она поднялась. – Я должна поехать к нему. Я должна рассказать ему. – Она направилась к вешалке, где висело ее пальто, по-видимому забыв, что на ней халат и ночная рубашка. Лицо ее застыло в экстазе. Герберт вспомнил, как она выглядела в день их свадьбы, и это было чудно и почти кощунственно. Она втоптала кукурузные зерна в ковер своими розовыми шлепанцами.

– Вера.

– Я должна сказать ему, что предначертание Господа…

– Вера.

Она повернулась к нему, но глаза ее казались далекими-далекими, она была вместе с Джонни.

Герберт подошел и положил руки на плечи жены.

– Ты скажешь, что любишь его… что ты молилась… ждала… У кого есть большее право на это? Ты мать. Ты так переживала за сына. Разве я не видел, как ты исстрадалась за последние пять лет? Я не сожалею, что он снова с нами, ты не права. Я вряд ли буду думать так же, как ты, но совсем не сожалею. Я тоже страдал.

– Страдал? – Ее взгляд выражал жестокость, гордость и недоверие.

– Да. И еще я хочу сказать тебе, Вера. Прошу тебя, перекрой обильный фонтан всяких рассуждений о Боге, чудесах и великих предначертаниях, пока Джонни не встанет на ноги и полностью не…

– Я буду говорить то, что считаю нужным!

– …придет в себя. Я хочу сказать, что ты должна предоставить сыну возможность стать самим собой, прежде чем навалишься на него со своими идеями.

– Ты не имеешь права так говорить со мной! Не имеешь!

– Имею, потому что я отец Джонни, – сказал он сурово. – Быть может, я прошу тебя последний раз в жизни. И лучше не становись на дороге сына, Вера. Поняла? Ни ты, ни Бог, ни страдающий святой Иисус. Понимаешь?

Она отчужденно смотрела на него и не отвечала.

– Ему и без того будет трудно примириться с –мыслью, что он, точно лампочка, был выключен на четыре с половиной года. Мы не знаем, сможет ли он снова ходить, несмотря на помощь врачей. Мы лишь знаем, что предстоит операция на связках, если еще он захочет; об этом сказал Вейзак. Наверное, и не одна операция. И снова терапия, и все это грозит ему адовой болью. Так что завтра ты будешь просто его матерью.

– Не смей так со мной разговаривать! Не смей!

– Если ты начнешь свои проповеди, Вера, я вытащу тебя за волосы из палаты.

Она вперила в него взгляд, бледная и дрожащая. В ее глазах боролись радость и ярость.

– Одевайся-ка, – сказал Герберт. – Нам нужно ехать.

Весь долгий путь в Бангор они молчали. Они не испытывали счастья, которое должны были бы оба испытывать; Веру переполняла горячая, воинственная радость. Она сидела выпрямившись, с Библией в руках, раскрытой на двадцать третьем псалме.

На следующее утро в четверть десятого Мари вошла в палату к Джонни и сказала:

– Пришли ваши родители. Вы хотите их видеть?

– Да, хочу. – В это утро он чувствовал себя значительно лучше и был более собранным. Но его немного пугала мысль, что он сейчас их увидит. Если полагаться на воспоминания, последний раз он встречался с родителями около пяти месяцев назад. Отец закладывал фундамент дома, который теперь, вероятно, стоит уже года три или того больше. Мама подавала ему фасоль, приготовленную ею, яблочный пирог на десерт и кудахтала по поводу того, что он похудел. Слабыми пальцами он поймал руку Мари, когда та собиралась уйти.

– Как они выглядят? Я имею в виду…

– Выглядят прекрасно.

– Что ж. Хорошо.

– Вам можно побыть с ними лишь полчаса. И немного еще вечером, если не очень устанете после исследований в неврологии.

– Приказ доктора Брауна?

– И доктора Вейзака.

– Хорошо. По крайней мере пока. Не уверен, что я позволю им долго меня щупать и колоть.

Мари колебалась.

– Что-нибудь еще? – спросил Джонни.

– Нет… не сейчас. Вам, должно быть, не терпится увидеть ваших. Я пришлю их.

Он ждал и нервничал. Вторая койка была пуста; ракового больного убрали, когда Джонни спал после укола.

Открылась дверь. Вошли мать с отцом. Джонни пережил шок и тут же почувствовал облегчение: шок, потому что они действительно постарели, облегчение, потому что не намного. А если они не так уж изменились, вероятно, то же самое можно сказать и о нем.

Но что-то все-таки в нем изменилось, изменилось бесповоротно – и эта перемена могла быть роковой.

Едва он успел так подумать, как его обвили руки матери, запах ее фиалковых духов ударил в нос, она шептала:

– Слава Богу, Джонни, слава Богу, что ты очнулся, слава Богу.

Он тоже крепко обнял ее, но в руках еще не было силы, они тут же упали – и вдруг за несколько секунд он понял, что она чувствует, что думает и что с ней случится. А затем это ощущение исчезло, растворилось, подобно темному коридору, который ему привиделся. Когда же Вера разомкнула объятия, чтобы взглянуть на Джонни, безудержная радость в ее глазах сменилась глубокой озабоченностью.

Он непроизвольно произнес:

– Мам, ты принимай то лекарство. Так будет лучше.

Глаза матери округлились, она облизнула губы – Герберт был уже около нее, он еле сдерживал слезы. Отец похудел – не настолько, насколько поправилась Вера, но все же заметно. Волосы его поредели, однако лицо осталось таким же – домашним, простым, дорогим. Он вытащил из заднего кармана большой цветной платок и вытер глаза. Затем протянул руку.

– Привет, сынок, – сказал он. – Я рад, что ты опять с нами.

Джонни пожал ее как можно крепче; его бледные и безжизненные пальцы утонули в широкой руке отца. Джонни перевел взгляд с Герберта на Веру – сначала посмотрел на мать, одетую в просторный темно-синий брючный костюм, потом на отца, приехавшего в поистине отвратительном клетчатом пиджаке, который подходил бы скорее продавцу пылесосов в Канзасе, – и залился слезами.

– Извините, – сказал он. – Извините, это просто…

– Поплачь, – сказала Вера, садясь на кровать рядом с ним. Лицо ее дышало спокойствием, сияло чистотой. Сейчас в нем было больше материнского, чем безумного. – Поплачь, иногда это лучше всего.

И Джонни плакал.

Герберт сообщил, что тетушка Жермена умерла. Вера рассказала, что наконец-то есть деньги на зал для собраний в Паунале и месяц назад, как только оттаяла земля, началось строительство. Герберт добавил, что предложил свои услуги, но понял – честная работа заказчикам не по карману.

– Просто ты неудачник, – сказала Вера.

Они замолчали, потом Вера заговорила вновь:

– Надеюсь, ты понимаешь, Джонни, что твое вы–здоровление – Божье чудо. Доктора отчаялись. У Матфея в главе девятой сказано…

– Вера, – предостерегающе произнес Герберт.

– Конечно, то было чудо, мама. Я знаю.

– Ты… ты знаешь?

– Да. И хотел бы поговорить с тобой об этом… послушать твои соображения на сей счет… только дай мне встать на ноги.

Она уставилась на него с открытым ртом. Джонни посмотрел мимо нее на отца, и на какое-то мгновение их взгляды встретились. Джонни увидел в глазах отца большое облегчение. Герберт едва заметно кивнул.

– Обратился! – громко воскликнула Вера. – Мой мальчик обратился! О, хвала Господу!

– Вера, тише, – сказал Герберт. – Хвали Господа потише, пока ты в больнице.

– Не понимаю, мама, неужели найдутся люди, которые не увидят чуда. Мы с тобой еще вдоволь поговорим об этом. Вот только выздоровлю.