Дальний приход (сборник) - Николай Коняев

С трудом, на ощупь, разбирал Анатолий Дмитриевич буквы, а когда сложил их, не сразу понял, что это.

«ГИРЬКИН АД» — было вырублено на камне…

Вот так и бывает…

Хорошее дело задумал, а тебе в ответ будто кипятком прямо в душу плеснули.

Долго Анатолий Дмитриевич, не шевелясь, сидел на корточках перед надгробьем, словно выдать себя неосторожным движением боялся.

Но ничего не менялось, не исчезало наваждение.

Более того, в лучах заходящего солнца высветились неровности на надгробье, и слова «ГИРЬКИН АД» сейчас совершенно отчетливо читались. И кровавой кирпичной красноты на холме тоже будто бы прибавилось в лучах заходящего солнца.

Даже жутковато стало…

Конечно, Гирькин такую жизнь прожил, что испугать, а тем белее смутить его трудно было.

В коммунизм он перестал верить, еще работая на здешнем лесозаводе, потом с годами, на больших должностях, и вера в человека в нем угасла, а уже в начале девяностых, когда за отступное пришлось свою фабрику чеченам отдать, и в капитализм Анатолий Дмитриевич перестал верить.

Слава богу, что хватило у него ума откупные деньги в недвижимость вложить, а то на голой-то пенсии и демократию во главе с Владимиром Владимировичем Путиным можно возненавидеть…

И никогда, ни комсомольцем, ни предпринимателем не верил Анатолий Дмитриевич ни в какую мистику.

С трудом поднялся он на затекшие ноги.

Еще минут пять-десять, и уйдет с земли пронзительный свет, быстро загустеют на поселковых улочках сумерки…

Не теряя времени, Анатолий Дмитриевич снова оглядел расчищенное надгробье.

«ГИРЬКИН АД» — темнели на камне буквы.

Впрочем, на этот раз Анатолий Дмитриевич рассмотрел в надписи и кое-что новое. В слове «ГИРЬКИН» буквы стояли плотно, а в слове «АД» они чуть-чуть отстояли друг от друга.

«Это же инициалы! — озаренно сообразил Анатолий Дмитриевич. — Ну, точно… Гирькин — фамилия, а АД — инициалы. «А» и «Д»… Кстати, мои… Анатолий Дмитриевич… Хотя и не «Д» это… Нет тут черточки! Это земля так затвердела. Ну да, вот он счистил ее, и видно, что «Л» это… Это Гирькин А. Л. Например, Андрей Львович или Антон Лаврентьевич какой-нибудь».

Открытие это сразу успокоило Анатолия Дмитриевича.

В самом деле, совпадение, конечно, не слабое, но, с другой стороны, Гирькины в поселке — это Анатолий Дмитриевич точно знал! — и до него в районе жили. Вполне возможно, кого-то из них и похоронили на кладбище у церкви.

Скрылось за рекою, за заречным лесом солнце.

И сразу сошел со старого кладбища красновато-кровавый оттенок, снова превратилось оно в обыкновенный, заросший травой пригорок.

И с надгробья тоже стекли таинственные знаки.

И даже досадно стало, что так просто объяснилась загадка. Правильное объяснение Анатолий Дмитриевич нашел, но как-то скучновато получилось, даже жалко стало.

Анатолий Дмитриевич выкурил еще одну сигарету и, не торопясь, зашагал по набережной к своему дому.

Стекала и с речной глади закатная позолота. Река возле берегов потемнела, темнота эта сгущалась в непроницаемую черноту у лесозавода, и только на фарватере вода как бы чуть-чуть приподнялась светлой полосой, сливаясь с бессолнечным воздухом.

И прямо к темной прибрежной воде подступали квадратики огородов, а между ними в густой траве догнивали старые лодки…

Когда Анатолий Дмитриевич уже подошел к своему дому, показалось, будто кто-то окликнул его. Он оглянулся, но никого не видно было в сгущающихся сумерках.

— Странный какой-то день… — сказал Анатолий Дмитриевич дома.

— А что? — спросила жена, выходя из кухни. — Случилось что? Чего долго-то так?

— Да ничего вроде не случилось… — сказал Анатолий Дмитриевич. — Я, когда из леса выходил, знаешь, кого встретил? Ежукову!

— Какую Ежукову?

— Ну, Беллу Ивановну… Не помнишь разве? Она меня олигархом обозвала, дура такая! Правильно говорят, здесь поселок такой, кто ни приедет, сразу его за большого начальника принимают… И он чего хочет, то и творит с народом, пока не заберут наверх…

— Погоди! — остановила его жена. — Ты лучше расскажи, чего тебе там привиделось? Какую ты Ежукову видел? Белла Ивановна померла еще пять лет назад!

— Как померла?! — проговорил Анатолий Дмитриевич. — Ты…

Он не договорил, потому что совершенно отчетливо вспомнил, что и в самом деле умерла ведь Белла Ивановна. Точно умерла! Тогда еще говорили, что расстроилась она, когда Гирькин отказался на собрание местной партячейки прийти!

Глупости, конечно… С чего умирать из-за этого?

— Это она и устроила! — сказал Гирькин. — Вот ведь до чего вредная баба…

— Померещилось… — сказала жена. — Там место такое шальное, что часто мерещится всякое… Пошли ужинать! Остынет все…

Ужинали молча.

— Налей чаю! — попросил Гирькин. — Чего-то совсем сегодня голова тяжелая… И спал плохо.

И он замолчал, глядя на белых козочек, что прыгали на фарфоровом лугу на чашке.

— По телевизору говорили, что погода меняется, — сказала жена. — Вот и гуляет давление.

— А под утро какие-то кошмары снились… Алешку нашего видел. Он мне истории рассказывал, которые от ребят в оздоровительном лагере услышал… Страшные такие рассказы… Там, понимаешь, мать похоронили, а на следующий день дети стали исчезать из семьи. И вот только один отец и остался в доме. Так он даже раздеваться не стал, чтобы не уснуть. А когда полночь наступила, смотрит, выходит из печи мать, а за нею гроб черный выползает. Ну, отец схватил топор и изрубил гроб. И так, понимаешь, устал, что тут же и свалился без чувств, а когда проснулся, видит: вокруг-то дети лежат порубленные…

— Ужас какой! — сказала жена. — Тут и не только Ежукова привидится…

— Да… — сказал Гирькин. — А Алешка наш не звонил?

— Его мать на дачу повезла… Как приедут, обещала позвонить…

Они не успела договорить, когда резко зазвонил телефон.

— Да? — снимая трубку, сказала жена. — Это ты, Настя? Что?! Что с Алешей, Настя?! Разбился? Насмерть?!

Анатолий Дмитриевич смотрел, как, уронив телефонную трубку, медленно оседает на пол жена, но двинуться не было сил, каменная тяжесть сдавила его, и ему казалось, что откуда-то из темноты могильного надгробья, на котором высечены были буквы «ГИРЬКИН А.Л.», и смотрит он…

И все различал он сейчас…

И опрокинувшуюся фарфоровую чашку, на которой, как будто по небу, беззаботно прыгали белые козочки, и чай, что расползался коричневым пятном по столу, тяжело впитываясь в холщовую скатерть, и храм, который чуть приподнялся вверх, чтобы рухнуть наземь, пропадая во вздыбившейся земле и кирпичной пыли, тоже видел он…

И все длилось и длилось это мгновение.

Господь говорит тихо, но слышно всем

— Господь говорит тихо, но слышно всем, кто Его слушает…

Эти слова, похожие на цитату из сборника святоотеческих поучений, я услышал от своего соседа, отставного полковника в паломническом автобусе.

И сказаны они были по поводу сетований сидевшей впереди женщины, что в этом году в поездках по святым местам не пробирает ее чего-то. В феврале была в храме Гроба Господня на Святой земле, и то ничего не почувствовала! Все, видно, туристы затоптали там, захватали своими глазами…

Тогда полковник и сказал про тихий, но слышный каждому Голос, и женщина оглянулась на нас. И столько презрения было в ее взгляде, что, право же, моему соседу следовало бы в букашечку превратиться, чтобы уместиться в пространство, предназначенное ему странницей, разочаровавшейся и в Святой земле.

Ну а мне мысль отставного полковника понравилась.

— Хорошо сказано… — заметил я, когда он немного отошел от взгляда, подаренного ему паломницей. — Это вы у кого-то из старцев прочитали?

— Нет! — ответил отставник. — Это я сам в Важеозерском монастыре понял…

В монастыре, основанном учениками преподобного Александра Свирского Геннадием и Никифором Важеозерскими, я бывал, а полюбил его, кажется, еще в детстве, слушая рассказы про Интерпоселок, и конечно, меня заинтересовало, что же такое случилось с полковником в обители на Важском озере.

«У меня под Олонцом дом есть, я там как на даче живу… — рассказал полковник. — И вот года три назад приехали ко мне гости из Питера и пристали, чтобы я их в Важеозерский монастырь свозил.

А я и сам уже давно хотел побывать там, но тут, как назло, накануне поездки меня радикулит схватил. Да так основательно, что я едва ногами мог шевелить.

Но и отпираться от поездки было неудобно.

Только заикнулся я про спину, и смотрю: лица у моих гостей вытянулись разочарованно, они ведь ради монастыря и приехали ко мне…