Кровь в пыли (ЛП) - Шэн Л. Дж.

Мои губы кривятся в ухмылке. Нейту, вероятно, не очень приятно слышать о том, как другой парень трахает меня до бесчувствия. Но я понимаю его молчание как зеленый свет для продолжения, поэтому я так и делаю.

— К тому времени, когда покинула Лондон, восемнадцатилетняя Прескотт думала, что безумно влюблена в Кэмдена Арчера, броского английского красавца с очаровательными манерами и тонким вкусом в музыке и кино.

Я слышу его нежную усмешку. — Но позволь мне сказать тебе, Бит, с этого момента все пошло кувырком.

— Неважно, — пробормотал он. Впервые он прямо признал мою историю.

— Давай поужинаем завтра.

— Нет.

— Я буду хорошо к тебе относиться. Может быть, даже плохо, если это в твоем вкусе, — предлагает мой хрипловатый голос сквозь ухмылку. — Мы оба будем делать вид, что у нас есть кто-то, кому не все равно. Каждому нужен друг.

Я катаю свой шарик от стресса в руках, сжимая его до боли в пальцах.

Мне нужно.

Мне нужно, чтобы вернулась моя семья, чтобы меня обнимали, чтобы я время от времени перечисляла свои счастливые места. Мне нужно, чтобы меня признали, и, как бы мне ни было неприятно это признавать, мне нужен он.

НЕЙТ

Мой предательский член снова предал меня.

Я начинаю думать, что Годфри намеренно отдал эту девушку под мое наблюдение, потому что хочет, чтобы я сошел с ума. Никогда за всю свою жизнь я не желал женщину. Женщины были низко висящими фруктами, которые я мог сорвать, вцепиться в них зубами и выбросить после первого укуса. Прескотт ничем не отличается. Она предлагает мне себя на блюдечке с виноградом. Но с ней я хочу этого.

Почему я этого хочу? Потому что она сломана, как и я.

Зачем мне кто-то сломанный? Потому что она понимает, никогда не осуждает и не отступает.

Сломленные люди делают вещи лучше; мы научились делать это в жизни без недостающих частей, которые есть у других людей. Потому что, когда ты в темноте, ты ценишь все, что светится.

Она не самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Она не самая милая или смешная. Но она проницательна и хитра. Хамелеон меняет свой цвет, чтобы приспособиться к ситуации, в которую она попала. Я знаю, что она пытается манипулировать мной, и в какой-то степени ей это удается.

Забавно наблюдать, как она потеет ради меня, особенно потому, что во внешнем мире я был бы ее рабом, полировал ее дорогую плитку в плавках и слушал ее болтовню об отдыхе в Тахо.

Воспоминания о том, как я притираюсь к ней, как гребаный извращенец, заставляют меня весь день ходить с багрово-красным лицом. Я никогда не переживу это дерьмо.

Я занимаюсь своим обычным делом, появляюсь на работе. Слава богу, что миссис Хэтэуэй все еще в Тахо, потому что эта танцующая обезьяна не в настроении разгуливать полуголой только ради развлечения. Мое тело гудит от тихой ярости, и я точно знаю, что освободит его, но я не могу этого допустить.

Годфри убьет меня, если я прикоснусь к ней.

Бросив виниловую пластинку Smiths в граммофон — если есть что-то, что мне нравится в этой работе, так это коллекция пластинок Стэна Хэтэуэя, — я начинаю работать. Мыть, мыть, пылесосить и вытирать пыль под звуки Моррисси, которые так мило формулируют мое несчастье. Моя жалкая задница вылизала бы каждый дюйм этих итальянских гранитных полов, если бы мне пришлось, просто чтобы сэкономить немного денег, чтобы сбежать из Кали-гребаной-форнии.

Закончив, я беру свой грязный рюкзак и по привычке проверяю телефон. У меня четыре пропущенных звонка. Странно. Мне никто никогда не звонит, кроме случайных мошенников. Я хмуро смотрю на свой телефон и повторно набираю номер на экране, мой пульс учащается. Код города читается как Сан-Рафаэль.

Я не готов к этому телефонному звонку, и когда другая линия щелкает, я знаю, что мой самый любимый человек в мире теперь мертв.

Бля дь , блядь, бля д ь.

Я запрыгиваю в Стеллу и звоню Ирвину, говоря ему, что ему нужно покормить Горошек и дать ей пятнадцать минут времени, проведенного в ванной. Я не называю ее «Горошек», а вместо этого придерживаюсь «Божьей девочки».

Я не доверяю ее этому ублюдку, но мне нужно ехать в Сан-Рафаэль, чтобы опознать тело Фрэнка Дональда Диксона. Мертв, после четырех лет в коме.

Из-за меня.

Из-за Хефнера.

Из-за Бога.

Из-за Арийского Братства.

Они все еще преследуют меня.

Я появляюсь в судебно-медицинской лаборатории, и меня сразу же встречает консультант по горю. Женщина лет тридцати пяти, худощавая, с идеально нанесенным макияжем и стрижкой из журналов. Она пожимает мне руку, улыбка на ее лице подтверждает, что в ее венах течет голубая кровь. Она объясняет, что мне нужно опознать его по фотографии. Я был его единственным контактным лицом. Я. Насколько это грустно?

В последний раз я видел его в тот день, когда пошло дерьмо, и мне страшно представить, как он провел последние несколько лет, пока я ел четыре сосиски и пытался (пока безуспешно) избежать неприятностей.

Она усаживает меня и показывает фотографию, и я киваю с пустым лицом. Это он, ладно. Последний человек, который напоминал семью в моей жизни, умер. Нет мамы. Нет папы. Нет соседа, который показал мне веревки в тюрьме. Ни один. Никого.

Если я умру на обратном пути в Стоктон, всем будет плевать. Точно так же, как никому не было дела до Фрэнка. Консультант по горю прерывает вечеринку жалости к себе, которую я устраиваю, потирая ладонь о тыльную сторону моей ладони.

— Эй. Обычно я так не делаю, но здесь я почти закончила. Дай мне десять минут, и мы можем выпить?

Все хотят трахнуть Нейта Вела, но никто не предлагает плечо, чтобы поплакаться.

Я встаю, и она осматривает меня сверху донизу, ее горло судорожно сглатывает. — Извини, — говорю я и беру ключи и бумажник. — Надо идти.

Я провожу поездку домой, пытаясь придумать законные причины, чтобы проснуться завтра утром. Так что. . .какие? Я мог бы работать на дерьмовой работе, которую ненавижу, под присмотром женщины, которая щиплет меня за задницу и хихикает, получая минимальную зарплату, чтобы попытаться сбежать от жизни, которой у меня даже нет, чтобы Арийское Братство не убило меня? Чтобы я мог продолжать существовать только по причине моего основного человеческого инстинкта выживания?

Я даже не знаю, почему я предотвращаю побег Горошка. Вероятно, у нее больше жизни, и она определенно старается больше, чем я. Я просто жадный ублюдок, спасаю свою жизнь вместо того, чтобы пощадить ее.

Сделав остановку для выпивки в баре на окраине Стоктона, я возвращаюсь в дом чертовски опрятный. Три часа ночи. Слишком поздно, чтобы проверить ее. Даже если она не спит, мы не друзья. Я не могу плакать у нее на плече. Не могу залезть к ней на колени. Хотя она бы этого хотела. Принять меня с распростертыми объятиями.

Но она бы сделала это, чтобы спасти себя, а не меня.

Я топаю в свою комнату, пиная ботинками стену и проталкиваясь плечом мимо сонного Ирва, который, ковыляя, возвращается с очередной ночной смены.

Не нужно быть гением, чтобы понять, что я расстроен, но ему все равно. Мы практически незнакомы. Два человека, которые делят крышу, потому что мы не можем себе этого позволить.

Как только я падаю на матрас, я тру глаза, борясь с укусом.

Я жду, пока она заговорит, потому что она всегда говорит, когда слышит, как я ложусь в постель. Я чувствую, что она проснулась. Она ждет этих пятнадцати минут со мной, жаждет их так же сильно, как и я.

О, бля. Что, черт возьми, я говорю? Я не должен хотеть этого дерьма от нее.

Но сейчас я слишком подавлен, чтобы волноваться. Плевать, что я лезу из-за нее, играю в ее опасную игру, и что Ирв, скорее всего, нас услышит.

— Говори, — приказываю я, глядя на свой заплесневелый потолок из-под попкорна и жалея, что это не дерево гроба. Мне нужно утешение, отвлечение, и это она. Я танцующая обезьянка миссис Хэтэуэй, а Горошек? Она, блядь, моя. Горошек не отвечает.