Зелёная земля - Евгений Клюев

и глаза – как у зверька,

всё петляет – ускользаючи,

прячась то за дни, то за ночи

и не зная языка.

Молодая современница,

путаница всех времён,

пересмешница, изменница:

всё-то ею разумеется…

лишь одно не разумеется -

престарелый небосклон!

А о чём ей там лепечется

за сухой еды комком -

знает только речь-беспечница

да вокзальная буфетчица

с понимающим кивком.

Что минует, то имеется -

дескать, всё же есть просвет!

Озареньице – затменьице:

вроде как и… разумеется,

а вглядишься: нет и нет.

Никакой иной просодики,

кроме той, что день-деньской

отмеряют тебе ходики

с развесёлою тоской.

2002

Наш длинный путь по магазинам

беспечен и ужасно весел:

войдём с мороза, рот разинем

и обсуждаем, сколько взвесим

на завтрак солнца и луны.

Мой ангел, мы опять бедны.

Какая глупость, что за участь!

Опять сквозняк у нас в карманах -

давно ли мы гуляли в панах

и нас беспечная везучесть

давно ль по имени звала?

Чудны, Господь, Твои дела.

И небеса щекочут нёбо -

и мы, живущие бесплатно,

летим и выглядим бесплотно,

холодное целуя небо

в его румяные уста

в районе Южного Креста.

Чтобы проще объясниться,

мы набрали в рот воды.

Видишь, вот тебе и Ницца -

Патриаршие пруды.

Видишь, вот тебе и Мекка -

белокаменный сарай.

А чуть дальше есть скамейка -

видишь, вот тебе и рай.

Выпорхнувши ниоткуда,

птичка сядет на плечо,

рыбка выплывет из пруда -

так чего ж тебе ещё?

Я хочу, чтоб было утро!

…впрочем, это я спьяна,

впрочем, это я как будто

мы набрали в рот вина.

Ты посмотри, что я тебе принёс:

вот жизнь моя – клубок суровых ниток.

Подробностей её незнаменитых,

её капризов – не бери всерьёз.

Тут столько всякого переплелось!

Тут всё в узлах – и каждый новый узел

ведёт к другим узлам путём кургузым

внезапных шуток и внезапных слёз.

И ты, кто разбирается в клубках,

как Божество Клубков, как Всякий Случай, -

не трогай, не распутывай, не мучай:

довольно и того… держать в руках

и тихо бормотать себе под нос:

вот путаник-то, Господи-помилуй! -

смирившись с чередой неутомимой

петель и песен, тишины и гроз, -

и там не так, и тут не удалось…

Держи в своих руках клубок, не то мне

катиться под откос, себя не помня, -

недолог путь, ведущий под откос.

Что говорят на кухне в полночь?

Там говорят «а это помнишь?» -

там ничего не говорят,

там пеплом по столу сорят,

и не сметают, и молчат,

и говорят «который час?».

Там тонущий пакетик с чаем

уже никем не замечаем,

и над столом, давно пустым,

там говорят «Ваш чай остыл» -

и в чашку опускают взгляд,

и «надо ехать» говорят.

Там теребят лимона мякоть

и говорят «не надо плакать»,

а после говорят «пора»

и говорят, что всё мура,

а сами плачут невпопад

и ничего не говорят.

Как называется твоя любовь?

Не знаю, мы знакомы не настолько.

Моя же называется – постой-ка…

как называется моя любовь?

Наверное – Два-кофе-с-молоком,

или Скорей-всего-мы-просто-бредим,

или Пришли-сигнал-одним-звонком,

или Давай-куда-нибудь-уедем.

А есть ещё другие имена:

есть имя Напиши-хотя-бы-слово,

есть имя Буду-ждать-до-полвосьмого,

есть имя Это-было-до-меня,

есть имя Если-завтра-будет-дождь,

есть имена Направо и Налево…

моя любовь – она неприхотлива

и отзовётся, как ни назовёшь:

она бежит на взмах твоей руки,

как дурочка, – и в маленькой котомке

её надежд блестящие обломки,

её имён цветные лоскутки.

…хоть весёлое Да золотое,

как и прежде, стоит наготове,

да не требуется никогда.

И мерещится тень декабриста,

где колючее Нет серебрится -

ломкой кромкой высокого льда.

Дух строптивый не любит согласья -

и повадка бесшумная лисья

не родна ему и не мила:

ни рожна ему в жизни не надо,

он граница, и он же – преграда,

вот и все, понимаешь, дела.

Было время… да ладно об этом:

о былом, о пустом, о забытом,

о старье обветшавших эпох!

Дух строптивый давно не кивает -

вскинет взгляд, как ружьё – и, бывает,

убивает на месте, врасплох.

Вот и все, понимаешь ли, песни -

спеты, стало быть: челюсти стисни -

и… пошла она прочь, чехарда

обольщений столичного рая -

где живёшь, даже не вспоминая

золотую провинцию Да…

Чай зелёный, как лес, чай зелёный, как сад,

чай зелёный, как Ваш растерявшийся взгляд,

моя грустная радость со взглядом зелёным!

Чай зелёный, как детство, которое – Вы,

и, наверное, мне не сносить головы

под зелёным, как детство и чай, небосклоном.

Но, зелёный немыслимый цвет, столько лет

я повсюду искал твой изменчивый след,

что уже не страшны никакие угрозы!

Чай зелёный, как миф – это ж надо понять,

значит, полно в тяжёлую чашку ронять,

моя грустная радость, зелёные слёзы.

Мы давайте-ка лучше посмотрим в окно:

там давно уже всё зеленым-зелено -

и пропащий апрель там слоняется пьяным.

А у Бога, небось, слишком много забот -

и уж если не он нас к рукам приберёт,

ничего, говорю, мы столкуемся с Паном.

А дело обстояло так,

что день, по площади идущий,

смущал испуганную душу

и приглашал её летать.

Ан, между тем кончался март,

и грозовою пахло тучей… -

но всё ж душа была летучей,

а это надо понимать!

И тот, кто это понимал,

он душу отпускал на волю -

и получал назад с лихвою

и свет, и утро, и туман,

и поцелуи под зонтом…

А на какое-то мгновенье -

и божество, и вдохновенье,

и всё, что следует потом.

На весь этот город – один этот лес,

с аллеей, несущейся наперерез

всем тайным прогулкам и страхам смешным, -

и солнце заходит, и мы не спешим.

На всю эту землю – один этот кров,

простёртый поверх наших буйных голов:

дурацкое счастье под небом чужим,

где солнце заходит, и мы не спешим.

На всю эту вечность – один этот шаг

в аллею, как в бездну, до звона в ушах:

дитя, что ж ты медлишь, опомнись, бежим!

Но солнце заходит, и мы не спешим.

Какой бы у повести ни был финал -

ездок-погоняет-ездок-доскакал! -

и кто б ни таился средь тёмных вершин,

а солнце заходит, и мы не спешим.

Я-хорошо-живу – как Вы живёте?

Я хорошо стою на эшафоте:

последнее желанье у меня, -

я хорошо, – узнать, как Вы живёте

к исходу безысходнейшего дня?

Вон комары на нитке серебристой -

смешное комариное монисто,

оно звенит о будущем уже.

Но как живёте Вы на Вашем триста…

нет, восемьсот тридцатом этаже?

Вон крохотная лампочка в два ватта

качается и смотрит виновато

в колоду карт, упавших со стола.

А на планете под названьем Вето

я всё равно не знаю, как дела.

И плод запретный – невпопад миндальный -

совсем неразличим из наших далей,

где ночью не слышны ничьи шаги,

откуда мне видны огни ордалий,

но вообще-то – не видать ни зги.

Как бы долго мы ни толковали,

а пора потихоньку домой.

Что ж ты хочешь своими словами

от души моей глухонемой?

Чтоб какого высокого жара

задала она нашей тоске?

Чтоб она тебе что выражала

на неведомом ей языке?

Как бы ни объяснять, ни пенять ей,

как бы строго себя ни вести -

всё же облачко дымных понятий

уплывает и тает в пути!

Очертания мира размякли,

растворившись в туманностях луж -

так на влажной японской бумаге

расплывается лёгкая тушь,

так какой-нибудь светленький плащик

быстро сходит на нет – дотемна…

Только плачет душа, только пляшет,

только плачет и пляшет она.

В сентябре, в государстве оранжевом

проживём на пустых мостовых

сумасшедшим зелёным бесстрашием

в Ваших детских глазах луговых.

В час, когда осторожная улица

огибает какой-нибудь ГУМ,

луг шумит, и блестит, и беснуется,

и совсем не берётся за ум -

выбегает на площадь Отчаянья

с бесполезным чудесным флажком,

с бубенцом золотого бренчания

и одним бесшабашным прыжком

перемахивает через пропасти

Будь-Здоров, Созвонимся, Прощай,

перемахивает через крепости

Здравый-Смысл и Порядок-Вещей.

И, весёлая, буйная, дикая,

жизнь пахнёт виноградным вином,

кардамоном, корицей, гвоздикою

и незрелым кофейным зерном.

Гремите, колокольчики, опять,

узорчатые, лапчатые, птичьи, -

гремите о простом моём величьи:

я научился глупо поступать!

Меняю жизнь мою – на полчаса,