Генерал Сорви–Голова. «Попаданец» против Британской Империи - Сергей Бузинин

— Я чего–то не понял, а причем здесь бандиты, подарки на именины и вы? — Троцкий от удивления на время забыл собственные страхи и даже привстал с бурки. — Я так понял, они вас убить хотели.

Абрек уже с интересом взглянул на товарища, и пока тот сосредоточенно жевал, принялся объяснять:

— Цхададзе – мой кровник. Он с моим братом Николози, торговые дела вел, а как не поделили они что–то между собой, Нодари моего брата убил и теперь прячется где–то. Чантурия – кунак Цхададзе. Он этих шакалов нанял, чтобы они меня к нему, к Гогуа, доставили. А если живым не дамся, чтоб убили и голову мою ему привезли. А уж мою голову Чантурия хотел Цхададзе на именины подарить, – все это Туташхиа рассказывал таким тоном, как если бы речь шла о простых и будничных делах, наподобие окота овец. – А ты, Лев, как тут оказался? Куда путь держишь?

Вопрос пришелся как нельзя некстати. А может, наоборот, потому как из туманного клубка воспоминаний удалось судорожно выхватить то, которое определенно относилось к этому моменту:

– Из Тифлиса иду. Я там… ну, с властями немного повздорил, пришлось, в чем одет был, в том и уходить. Так что сейчас до Батума, потом на пароход и в Одессу. У меня денег там немного в дело вложено, да и знакомые хорошие есть. На первую пору на помощь друзей полагаюсь, а там что–нибудь да придумаю. Только до Батума еще далеко, я устал да и есть хочется. Так что я пока до Коджора хочу дойти, там брегет свой продам, авось хватит денег, чтоб едой на дорогу разжиться.

— Я сейчас с тобой пойти не могу, дела закончить надо, — с некоторым сожалением протянул Туташхиа. — Но ты не бойся, я добро помню и тебя без помощи не оставлю. Как до Коджора доберешься, иди на улицу Гончарников, там Самсона Гогечиладзе спроси. Его дом тебе любой покажет. Самсону скажешь, что от меня и вот эту монету отдашь

Абрек протянул Троцкому серебряную монету с затейливой арабской вязью на аверсе.

— Самсон кунак мой, он тебя приютит, накормит, если надо спрятать — спрячет.

— Зачем мне прятаться? Я не хочу, — Троцкий отрицательно помотал головой и замахал руками. Как и в вопросе с едой обе сущности солидарно воспротивились необходимости застрять в здешних местах на сколько–нибудь долгое время. И одному и второму внутреннему голосу казалось, что спасение только в движении и чем быстрее они уберутся из Картвели, тем будет лучше.

— Отдохнуть–поесть, с силами в дорогу собраться, это да, лишним не будет, — радуясь, что хотя бы ненадолго оба внутренних спорщика пришли к единому мнению, выдохнул Троцкий. — Но прятаться в глухой деревеньке? Не–е–т. Так не пойдет, мне в Батум надо.

— Не переживай, мегобаро*(друг). Поедешь ты в свой Батум, Богом клянусь, поедешь, — усмехнулся абрек. — День–другой у Самсона поживешь, отдохнешь, а там и я подъеду, до Батума тебя провожу. Прослежу, чтоб по дороге не обидел никто, да. Не спорь! Сам не пройдешь. От Коджора тебе по дороге дальше идти нельзя — там Манглис, в нем солдаты Эриванского полка квартируют, да. От Коджора надо на север сворачивать, по тропам идти. Ты хороший человек, но сразу видно — по горам ходить не умеешь. А я помогу.

- Ну, если день–другой, тогда ладно, — неохотно, по–прежнему внутренне протестуя против вынужденной задержки да и, чего греха таить, побаиваясь своего спасителя, согласился молодой человек. Продолжая монотонно пережевывать лепешку, он вдруг встрепенулся и, даже внешне не желая оставаться безучастным к судьбе своего нежданного благодетеля, спросил.

— А вы что делать будете? В полицию заявите?

— Я? В полицию? — рассмеялся Туташхиа, — Шеудзлебелиа!* (это невозможно) Ну, Лев! Ну, рассмешил! Первый абраг по эту сторону хребта идет заявлять в полицию, что его другие абраги чуть не пристрелили?! Нет, друг, я поеду, поговорю с тем адамиани (человеком), что возле водопада мне встречу назначил, да Гогуа Чантурия навещу. Давно я к нему в гости не ходил. — Абрек коротко усмехнулся, на треть вынул свой кинжал из ножен и жестким толчком ладони загнал его обратно.

От взгляда на исказившееся в гневной гримасе лицо Туташхиа, Троцкому стало не по себе, и он внутренне даже посочувствовал незнакомому ему Чантурия и вовсе уж незнакомому «адамиани». Однако, не желая вмешиваться в чужую ему жизнь, вслух ничего не сказал.

Туташхиа недолго помолчал, потом кинул Троцкому револьвер одного из убитых абреков и продолжил абсолютно спокойным и неизменно дружелюбным тоном:

— Лев! Я вижу, оружия у тебя нет. Так нехорошо. Возьми этот револьвер — и сам защититься сможешь, и другу в трудную минуту помочь.

— Да я с военным оружием никогда дела не имел, — сконфуженно пробормотал Троцкий, поймав брошенный ему револьвер возле самой земли двумя руками. — Вот из двустволки палить, это у меня славно получается, а наган я и в руках–то никогда не держал.

— Раз из ружья стрелять можешь, то из револьвера сумеешь, — не терпящим возражения тоном человека, хорошо знающего предмет разговора, произнес Туташхиа, приторачивая к седлу трофеи.

Закончив работу, он протянул Троцкому пару кожаных сапог, снятых с убитого абрека. — Вот на еще, ичиги надень. Все лучше, чем босиком по камням бегать. Я с тобой до развилки доеду. От ее до Коджора по прямой и десяти верст десять не наберется, не заблудишься. Ну, и чтоб совсем на нищего не походить, вот тебе десять рублей ассигнацией, больше, извини, нет с собой.

Спустя несколько часов после этого разговора Троцкий, стоя на перевале, смотрел на раскинувшееся поперек маленькой долины село и тщетно пытался понять, как же он воспринимает увиденное – как привычный пейзаж или как экзотическую картинку. С одной стороны вроде бы привычная убогость: единственная прямая улица, разветвляющаяся на лабиринт бесконечных переулков, серые от пыли стены одноэтажных деревянных домов, чередующихся с такими же одноэтажными домиками, но сложенными из грубых булыжников. Над заборами, а точнее, завалами из скрепленных раствором булыжников, кое–где одиноко возвышаются стволы деревьев. Но как–будто чего–то не хватает. Из глубины подсознания всплыла удивленная мысль, вызванная тотальным отсутствием опор электропередач: «как же они здесь без света живут?», вызвавшая не менее удивленный ответ самому себе: «Какой без света–то, олух? Посмотри, солнце эвона где стоит!». Устав от непрекращающегося внутреннего противостояния, Лев с силой потер виски и пошел вниз, туда, где примерно в десяти аршинах от дорожного указателя, рядом со въездом в деревню, прилепился к обочине деревянный сруб духана.

Пройдя половину пути до духана, Троцкий, словно опасаясь, что Туташхиа, с которым он давно уже расстался, все еще оценивающе смотрит ему в спину, нервно оглянулся. Убедившись, что того рядом нет, он поспешно переобулся в штиблеты, спрятал ичиги в узелок, горестно вздохнул и неспешно направился к харчевне. В конце концов, местный трактирщик если и не знает ответов на все мучающие Льва вопросы, то хотя бы дорогу к таинственному Самсону подскажет.

Внутри духан представлял собой довольно большую комнату с четырьмя столами вдоль стен и маленькой стойкой духанщика в левом углу. Две двери в одном конце зала вели куда–то вглубь помещения. Дверей как таковых, собственно не имелось — одни проемы. В другом конце виднелся вход в круглую комнату, из которой ароматно пахнуло чем–то вкусным, и две, выложенные коврами, видимо, хозяйские, комнаты.

Едва Троцкий переступил порог, как духанщик, пожилой мужчина с повязанной красным платком головой, вышел из–за стойки, подошел совсем близко к нему и с легким поклоном произнес:

— Сагамо мшвидобиса*! (добрый вечер) Добро пожаловать, уважаемый. Чего изволите: кушать, пить, ночевать или все сразу? Только скажите — сразу же угощение готовить станем.

— Я бы, пожалуй, попил бы чего–нибудь холодного, — утирая пот, выдохнул Троцкий. – Жарко тут у вас. Вечер уже, а солнце все печет и печет.

— Не извольте беспокоиться, уважаемый господин, есть белые вина: Кахетинское, Картлинское, Имертинское, Рачинское. Какое подать прикажете?

— А русского кваса нет? — спросил Троцкий, подозревая, что, при всем богатстве наименований, выбирать, в конечном итоге, придется между красным и белым вином, чуть поморщился. Вина после вчерашнего не хотелось совсем. Вновь некстати прорезалось удивление, какое, мол, вчерашнее, если он последнюю неделю ничего крепче чая не пил, но тут же пропало.

— Нет, уважаемый, не держим такого, — развел руками духанщик. — Не берет его никто. Вино — берут, квас — не хотят. А разрешите спросить, на каком дилижансе вы приехали? Я почему–то не слышал, чтобы карета останавливалась…

— Пешком пришел, — опасаясь вдаваться в подробности, решительно отрезал Троцкий и, меняя тему разговора, протянул духанщику свою единственную ассигнацию. — Вы, любезнейший, мне Кахетинского пока налейте и подскажите, где Самсон Гогечиладзе живет?