Дочь Волка - Виктория Витуорт

– Опять воруем вино?

Элфрун вздрогнула и полуобернулась, расплескав вино. Прямо у нее за спиной стоял Луда, скрестив руки на груди; на его морщинистом одутловатом лице застыло угрожающее выражение. Она не слышала, как он подошел.

– Я должен буду рассказать об этом твоему отцу.

Его гнусавый голос звучал серьезно, в глазах читалось осуждение, но ей почему-то было ясно, что он получает удовольствие от ее замешательства. Она всегда ловила себя на том, что ей тяжело смотреть на него: его глаза были глубоко посажены и близко расположены, что придавало его взгляду какую-то непонятную силу, и это вселяло тревогу. На его седых засаленных волосах висели капельки дождя.

– Что вы имели в виду, говоря «опять»? Я никогда в жизни не воровала вино. Да и это для моей бабушки!

– Ну конечно! – Он насмешливо зацокал языком. – Закрути кран.

Она даже не заметила, что вино все это время продолжало потихоньку вытекать на земляной пол; покраснев, она повернула кран.

– Ну почему вы всегда предполагаете самое плохое? Моя бабушка попросила меня принести немного вина для лекарства, которое она готовит для Видиа. Тут не было никого, у кого можно было бы спросить разрешения, поэтому я просто взяла то, что ей необходимо. – Она шагнула вперед и протянула ему кувшин. – Сами посмотрите! Там совсем чуть-чуть.

Он заглянул в кувшин и пренебрежительно фыркнул:

– Только потому, что я поймал тебя за этим занятием.

– Нет!

– Мы сейчас пойдем с тобой к твоей бабушке и послушаем, что она нам скажет. – Он схватил ее за руку ниже плеча, и она, попробовав вырваться, порадовалась, что в кувшине вина мало и оно не разлилось при этом.

– Хорошо, пойдем. И тогда вы сами убедитесь, что я говорю правду. – Она попробовала проскользнуть мимо него, чтобы первой обойти кухню с глинобитными стенами и вновь очутиться на большом дворе, но он держал ее очень крепко. Ей было стыдно, что ее ведут силой, и оставалось лишь надеяться, что во дворе по-прежнему никого нет.

Вдруг за спиной раздалось бряцанье сбруи и скрип кожи; они оба обернулись, и хватка Луды ослабла. В воротах показалась незнакомая лошадь серовато-коричневой масти, однако всадника Элфрун не сразу, но узнала. Это был один из дружинников короля, она видела его раньше, на весеннем сборе. Луда отпустил ее руку и сделал шаг вперед, одернув тунику пониже, чтобы спрятать свою хромую ногу.

Пока они возбужденно приветствовали друг друга, Элфрун проскользнула в дом, удостоившись одобрительного кивка своей бабушки.

– Там человек приехал, – сказала Элфрун. – Думаю, из Гудманхэма. – Она все еще была взволнована. – Или где сейчас находится королевский двор? По-моему, отец говорил, что в Гудманхэме.

– Один из людей Осберта?

Элфрун кивнула. Абархильд скривилась.

– Которому что-то нужно от твоего отца, можешь в этом не сомневаться.

– У него неплохой конь, но не такой хороший, как Хафок. – Хотя, сказать по правде, было вообще очень мало лошадей, которые могли бы сравниться с конем Радмера. – Впрочем, масть у него странная. Чуть ли не желтая.

Однако Абархильд лошади не интересовали.

– Подай мне вон ту миску. Медную. Нет, глупая девчонка, не эту, а с луком и чесноком. – Она налила туда вина, а затем накрыла миску куском грубого холста, на концах которого для веса болтались небольшие глиняные шарики. – Теперь это должно настояться.

Элфрун взглянула в сторону двери.

– Луда решил, что я воровала вино. – Она потерла руку, за которую он ее схватил. – Он злился даже после того, как я ему все объяснила. Я думала, что он меня ударит.

Абархильд долго молчала, а затем сказала:

– Луда – старый и заслуживающий доверия слуга твоего отца. Возможно, он все еще считает тебя ребенком. И это более чем вероятно, учитывая, что иногда ты себя ведешь по-детски. – Она подняла руку, пресекая возражения. – Не перебивай меня, пожалуйста, дай сказать. Но ты уже не ребенок, и мы должны сделать так, чтобы люди это понимали. – Она шумно вдохнула, и Элфрун вся сжалась.

Но в этот момент в дверях кладовой появился Радмер, заслонив собой свет.

– Сложи одну из моих хороших туник и немного белья в мои седельные сумки, мама. Серая туника подойдет. Я еду в Дриффилд по приказу короля. Он хочет со мной что-то обговорить.

Выходит, двор не в Гудманхэме, но все равно на севере. Еще одна из многих резиденций короля в дне пути отсюда. Элфрун никогда не была ни в одной из них. Она вообще не выезжала никуда дальше Баркстон-Эша на праздники весной и осенью, если не считать еще одного упоительного путешествия в Йорк прошлой зимой на обряд посвящения Ингельда в духовный сан, обставленный со всей пышностью, какую только мог позволить себе местный кафедральный собор.

Радмер смотрел мимо нее.

– Как он?

Абархильд была немногословна:

– Плохо.

Элфрун внезапно охватил ужас при мысли, что следующие несколько дней она проведет в заточении в этой кладовой, наблюдая за тем, как медленно умирает Видиа.

– А можно я поеду с тобой?

– Ты? – Радмер покачал головой и, нахмурившись, отвернулся от нее, хотя продолжал говорить: – Нет, нет. Ты нужна здесь, Элфа. А где Данстен? Мне нужен мой меч.

– Достань тунику отца, детка. – Абархильд повернулась к сыну: – Нет ли для меня вестей из Йорка? Может, письмо?

– Ты что-то ждешь оттуда? – Радмер снял кожаные седельные сумки, висевшие на деревянных гвоздях. – Я сказал Атульфу, чтобы седлал для меня Хафока. Этот мальчишка постоянно здесь околачивается. И на этот раз, как ни странно, оказался полезен.

Абархильд рассердилась:

– Атульф ухаживал за Бурей. И хорошо справлялся с этой задачей, – хрипло процедила она сквозь зубы. – Дай ему какую-то работу получше, если считаешь, что он понапрасну тратит свое время.

Радмер повернулся спиной к матери, и Элфрун сделала вид, что чем-то занята. Вошедший Данстен начал снимать меч и перевязь со стеллажа с военными доспехами. Элфрун повернулась к большому отцовскому сундуку, отделанному резьбой и раскрашенному, где хранилась его одежда. Крышка была сделана из тяжелой дубовой доски, так что поднять ее и откинуть к стене стоило девушке немалых усилий. Но когда Элфрун это все же удалось, в лицо ей ударили ароматы пижмы и полыни, внезапно вызвавшие ослепительно-яркие воспоминания о матери, собиравшей эти травы. Она развешивала их сушиться в маленьких холщовых мешочках, а потом показывала ей, как раскладывать их между сложенной одеждой. «Запомни, Элфа, моль и ее личинки слишком малы и почти незаметны, но они уничтожат все наши изделия, если мы им это позволим». Ей запомнилось, что сундук был громадным, таким высоким, что она не могла заглянуть внутрь, а открытая дубовая крышка вообще терялась в вышине. Да, в те времена она была совсем крохой.

Серая туника лежала сверху; украшали ее лишь простые белые и черные полосы у горла и на запястьях – ее мама планировала расшить их серебром, но на это у нее не хватило времени.

Сунув тунику под мышку, Элфрун закрыла крышку сундука, но из-за своей тяжести та громыхнула громче, чем ей хотелось бы. Абархильд зашипела на нее и, вырвав тунику у нее из рук, последовала за сыном в полумрак главного зала. Данстен, нахмурив свои светлые брови, распутывал кожаный ремешок. Наконец он встряхнул перевязь и, подхватив меч и ножны, развернулся, чтобы тоже идти за всеми.

– Элфрун.

Это был даже не шепот, а едва слышный обрывок ее имени – …фрун.

Она старалась не смотреть на покрытую струпьями красную рану на левой стороне лица Видиа от брови до челюсти. Абархильд велела ей следить за тем, не начнет ли и она сочиться и стягивать кожу вокруг себя. А еще нужно было наклоняться к покрытому синяками и отекшему лицу егеря и принюхиваться, стараясь уловить запах гниения. Плотно сжав губы, она наклонилась и сделала так, как ей было сказано.

Видиа поднял руку.

– Лежи спокойно. Не разговаривай. – Разговаривать ему наверняка было очень больно. – Не шевели губами. – От сострадания у нее у самой начала болезненно пульсировать левая часть лица.

Он закрыл глаза. Она придвинулась ближе и присела возле него.

– Абархильд готовит тебе какое-то особое лекарство. Готовить его ее научили монахини из Шелля. На это уйдет день или два, но потом ты поправишься. – Элфрун старалась, чтобы это прозвучало как можно убедительнее, но при этом сознавала, что говорит с этим суровым и бывалым мужчиной, как с малым ребенком, и даже поморщилась от такой неуместности.

Все так же не открывая глаз, он кивнул – движение было совсем слабым, но и оно заставило его содрогнуться от боли. А затем он, едва шевеля губами, прошептал что-то невнятное.

– Прости, – сказала она. – Прости, Видиа, но я тебя не слышу.

Тогда он открыл свои темные, с нездоровым блеском глаза; расширенные зрачки смотрели на нее, как две черные дыры. Он попытался снова, и на этот раз ей показалось, что она его поняла.