Второй выстрел - Вера Михайловна Белоусова

— Нет, я ничего не знала… Я ведь еще тогда сказала тебе, что ничего не знаю. Я просто чувствовала, что он боится. Знаешь, когда люди долго живут вместе, независимо от их отношений…

— Да-да, — в нетерпении перебил я, — понятно. Вот про то и речь… Как ты могла сказать эту фразу? Ты же знала, какой у него характер! Ты же знала, что после твоих слов он пойдет туда обязательно!..

— Тут ты, пожалуй, прав… — задумчиво проговорила она. — Не надо мне было… Об этом я не подумала. Но знаешь что, Володя… — она пристально посмотрела на меня. — Не делай из меня Гертруду — не выйдет. Я не Гертруда, хотя бы потому, — и тут она вдруг совершенно откровенно фыркнула, — что подходящего Клавдия на горизонте не видно…

Мы посмеялись, но как-то невесело.

— Значит, ты ни о чем не догадывалась… — подытожил я.

Тут она ответила неожиданно.

— Знать — не знала, догадываться — не догадывалась… Но вообще что-то в этом роде предчувствовала… Не про тот спектакль, конечно, а вообще…

— Как это? — оторопел я. — Почему?

— Он заигрался, — очень серьезно ответила мать. — Я не знаю, как тебе объяснить… Вообразил себя Господом Богом.

— Ты все-таки что-то знаешь! — воскликнул я.

— Я просто видела, как он общался с людьми. С разными. Нельзя людьми играть… И на этой патетической ноте, Володенька, я вынуждена остановиться. Отправляюсь спать, а то завтра не встану.

Так я и не понял, поверил я ей или нет.

ГЛАВА б

О Соньке я среди всех этих дел напрочь забыл. Осталось только смутное ощущение какого-то непорядка, чего-то такого, с чем следовало бы разобраться, но не сейчас, а когда-нибудь потом, когда жизнь войдет в более или менее нормальную колею. Дело в том, что я был совершенно уверен: уж что-что, а Сонькины странности к истории с отцом никакого отношения не имеют.

Из заблуждения меня вывел Тимоша. История повторилась: он просветил меня на той же полянке и с той же ухмылочкой, с которой в свое время просвещал меня же и еще пяток невинных дураков, откуда берутся дети. По-моему, мы встретились случайно, хотя потом я долго не мог избавиться от странного ощущения, что он специально меня выслеживает, имея на то свои причины.

Он окликнул меня по дороге со станции к Ольгиной даче. Со времени моего прошлого к ней визита прошло два дня. На третий я сказал себе что-то вроде: «Не давши слово — крепись, а давши — держись». Или наоборот? Никогда, кстати, не мог понять, какая тут разница, короче, я стал подумывать, не поехать ли прямо сегодня. Тут, кстати, позвонила сама Ольга и робко — робко! — поинтересовалась, очень ли я занят. Я сказал, что не очень и что как раз собираюсь к ней приехать.

Сейчас я напишу ужасную банальность. В лесу было так хорошо, так тихо и спокойно, что преступления казались выдумкой досужих сочинителей с воспаленным воображением. Признаюсь, стыдно такое писать: на эту тему кто только ни упражнялся — но что делать, если это правда! В общем я шел, поглядывал вокруг, глубоко дышал — и в конце концов, впервые за эти дни, немного расслабился. В таком расслабленном состоянии меня и догнал Тимоша. Он подкрался, как кошка, и похлопал меня сзади по плечу. Я вздрогнул и обернулся. Он стоял передо мной в клетчатой ковбойке, нелепых широких штанах и кедах на босу ногу, приглаживая рукой и без того прилизанные русые волосы, щуря и без того узкие прозрачно-серые глаза.

— Привет, — сказал он. — Закурить не найдется?

Он прекрасно знал, что я не курю. Я покачал головой.

— Что, все еще не куришь? — хмыкнул он. — Ну ты даешь, Володька! Никой черт тебя не берет! Зануда — он зануда и есть. Ничего, погоди, скоро закуришь!

Это прозвучало как угроза. Я не стал выяснять, что он имеет в виду. Мне вообще неохота было с ним связываться. Поэтому я сказал как можно более миролюбиво:

— Закурю — так закурю. Когда закурю — тогда и угощу. Пока, Тимоша, я побежал…

— К Олечке торопишься? — он расплылся в улыбке. — Давай-давай! Дело хорошее… Слушай, — и тут он по своей дурацкой привычке зашипел мне в самое ухо, хотя подслушивать в лесу было некому, — а чего это твоя мамашка с адвокатом советуется?

— С адвокатом? — от неожиданности я остановился как вкопанный. — А ты откуда знаешь?

— А вот знаю! — он прямо-таки захлебывался от восторга. — И еще кое-что знаю. Говорят, твой папаня завещаньице оставил. Вот она и советуется…

— Ну допустим, — сказал я, стараясь сделать вид, что меня это нисколько не занимает. — Допустим, оставил. Допустим, советуется. Ну и что с того, я не понимаю?!

— Не понимаешь? — веселился он. — Что ж ты так! А говорят, он денежки кому-то не тому оставил…

Мне бы заткнуться и уйти, а меня словно кто-то за язык тянул:

— Что значит — не тому?

— А то ты не знаешь?! Не знаешь? А ну-ка напрягись! Олечке оставил, кому же еще…

— Знаешь, Тимоша, — в сердцах проговорил я, — шел бы ты куда подальше. Оставил — так оставил. Что ты всюду лезешь? Тебе-то какое дело?

— Мне-то? А мне про семейку вашу интересно. Про Соньку-то понял хотя бы? Почему она тогда смылась?

Второй раз он заводил этот разговор. Но на сей раз я решил не слезать с него, пока не добьюсь ответа. Тут было два пути: либо схватить его за шиворот и хорошенько встряхнуть — он вообще-то был хлипкий, либо раззадорить, сделав вид, что мне наплевать. Я быстренько выбрал второй путь, исходя из того, что первый никуда от меня не денется.

— Не знаю я и знать не хочу… — сказал я. — Смылась — и смылась. Ее дела… Ты-то что так волнуешься?

— Сейчас и ты поволнуешься… — пробормотал он сквозь зубы. — Ты, Володька, дурак и ничего у себя под носом не замечаешь. Она сбежала, потому что твой папаша ее трахнул…

Тут он, надо сказать, своего добился. Я ухватился за ближайшее дерево, чтобы не упасть.

— Трахнул?! Соньку?! Отец — Соньку?! Да ты с ума сошел!

Это уже решительно ни в какие ворота не лезло! Мое сознание нипочем не желало переваривать эту информацию. Сонька — это ведь как сестра… Под боком с пеленок… И вообще!.. Сонька — это совсем не то!.. Однако пока мое бедное сознание бунтовало, отказываясь воспринимать дикую новость, в него исподволь вползала тошнотворная мысль — и не мысль даже, а так — ощущение,