Время далекое и близкое - Василий Коньков

Пусть читатель не подумает, что вся наша жизнь на курсах проходила только в учебных классах и на полигонах. Да, учеба занимала основное наше время. Но мы проходили и большую школу нравственного воспитания. Крепкая дружба нас связывала с рабочими московских заводов, с жителями деревень, воинскими частями. Мы выезжали группами. Пропагандировали военные знания, руководили занятиями в кружках, помогали в обучении и подготовке допризывной молодежи, в проведении военных игр и походов.

Наша группа, например, шефствовала над заводом "Парстрой". Тем самым заводом Бари, на котором я начинал свою трудовую биографию. Мы помогли организовать десять стрелковых секций. Занятия в них проводились раз в неделю. А начиналось все с того, что на одном из совместных вечеров мои товарищи предложили заводским друзьям помощь в строительстве тира. Нами быстро были выполнены чертежи. Энтузиазма и задора у молодежи тогда хватало на многое. Вот и тир ими был построен в рекордно короткий срок.

Отношение к занятиям в секциях было самое серьезное. Составленный нами план на год утверждался дирекцией. Посещение занятий строго контролировалось. И мы старались проводить их интересно. Участники секций изучали материальную часть стрелкового оружия, тренировались в сборке и разборке, осваивали приемы стрельбы. Часто проводились соревнования, победителям которых вручались вымпелы, квалификационные билеты.

Мы, слушатели, с нетерпением ждали выходов в подвижные лагеря. Партийная организация курса, наперед зная, в каком населенном пункте нам предстоит остановиться, разрабатывала план мероприятий с местным населением. Насколько это делалось серьезно и основательно, говорит сам факт - такие планы рассматривались и утверждались в Московском комитете партии.

Мы помогали рабочим и крестьянам больше узнавать о жизни и быте Красной Армии, для них читались доклады о международном положении, Советской Конституции, кооперации, сельскохозяйственном налоге. В нескольких деревнях, расположенных вблизи Одинцова, наши слушатели при избах-читальнях организовали военные уголки, участвовали в совместных торжественных собраниях, концертах художественной самодеятельности. Наиболее подготовленные из нас входили в состав агитколлектива, выступали с лекциями и докладами, выезжая в деревни по путевкам райкома партии.

На курсах практиковалась еще одна интересная форма: работа слушателей с письмами крестьян. Нередко случалось так, что нам их передавали сами крестьяне во время выходов в подвижной лагерь. Мы обращались за помощью к руководству курсами. Если возникала необходимость, встречались с работниками райкома партии.

Вот такое живое общение с рабочими и тружениками села помогало нам теснее увязывать изучаемые науки с практикой социалистического строительства, глубже знать и разбираться в происходящих процессах многогранной жизни страны.

"Выстрелу" мы многим были обязаны. Что касается меня, то в его стенах я получил первые глубокие, твердые специальные знания.

...В августе 1931 года с курсов "Выстрел" вернулся в свой 2-й Вятский полк. Но случилось так, что тут же получил предписание отправиться в Кострому.

Здесь, в 145-м стрелковом полку, два года командовал школой младших командиров, а потом около четырех лет был начальником штаба полка. Очень пригодились знания, полученные на курсах "Выстрел". Именно там усвоил науку планирования и контроля за ходом боевой подготовки в подразделениях, за выполнением учебного плана. Работа потребовала и новых практических знаний, более масштабного взгляда на вещи. И пришлось снова учиться, прежде всего у опытных полковых начальников.

На них мне повезло. Командиром полка был умный и эрудированный человек с военной косточкой Николай Александрович Бусяцкий. Орденом Красного Знамени Родина отметила его заслуги в гражданской войне. Штабную работу командир чувствовал тонко. Нас, работников штаба, он приучал к четкости и штабной культуре. Ценил сообразительность, гибкость ума. Когда требовалось прояснить запутанную ситуацию на учениях, он обращался ко мне или моему помощнику Н. Карасеву:

- Послушаем, что на сей счет думает наш штаб.

Работали мы без срывов. Не боялись проводить на учениях рискованные эксперименты. В этом Бусяцкий всегда нас поддерживал, одобрял разумную инициативу.

Поддержку я находил и у комиссара Алексея Константиновича Чурсина. Рядом с ним ощущал себя особенно легко, надежно. Крепкой закалки, волевой человек, Чурсин не терпел равнодушия, нытья и успокоенности. В дождь, в мороз шел с красноармейцами на полигон, вместе с ними стрелял. Однажды мы совершали многокилометровый марш. На крутом спуске подвернул ногу один ив командиров взводов. Ему оказали помощь и предложили ехать на повозке. Но тут подошел комиссар.

- Сынок, - обратился он к взводному, - а ты с красноармейцами иди, они помогут тебе...

И "сынок" поднялся, вначале осторожно ступил на больную ногу, потом часто-часто заковылял к подчиненным. Те осторожно взяли его под руки, и взвод догнал ушедших вперед.

- Вот теперь люди пойдут за своим командиром и в огонь и в воду, удовлетворенно проговорил Алексей Константинович, обращаясь к нам, свидетелям этой сцены.

Комиссар Чурсин знал, что в ратном труде, в постоянном общении, в конфликтных ситуациях лучше всего проявляются человеческие характеры. Характер, говорил он, это не только способность человека быть энергичным или пассивным, темпераментным или хладнокровным, выдержанным или нетерпеливым, это - особенная система взаимоотношений человека с окружающими. Наш комиссар стремился понять человека, считал, что вся политическая работа начинается с познания душевных качеств красноармейца.

Я и теперь крепко дружу с Алексеем Константиновичем Чурсиным. Нередко в моей квартире раздается телефонный звонок. Звучит его бодрый и энергичный голос:

- Фомич, жду тебя на чашку чая, есть разговор.

Я охотно еду в его гостеприимную семью. У Алексея Константиновича в руках обычно новая книга мемуаров. Завязывается оживленная беседа. Мы вспоминаем боевых друзей, обсуждаем прочитанную книгу.

И еще об одном человеке расскажу. О командире дивизии Иване Прокофьевиче Михайлине. Дивизию он принял после окончания высших академических курсов при Военной академии РККА. Простой в обращении, чуткий к чужому горю, Иван Прокофьевич уважительно относился к людям. Он умел беседовать с молодыми командирами, особенно тянулся к тем, кто отличался пытливым умом, самостоятельным мышлением. Таких он всячески поддерживал. Я любил слушать его выступления на совещаниях командно-политического состава. Это были раздумья многоопытного военачальника о завтрашнем дне нашей армии, о роли человека в современной войне.