Орел в небе - Уилбур Смит

У звезды оказался роскошный номер с толстыми белыми коврами и массивной кожаной мебелью. Дэвид налил себе выпить; она тем временем переоделась в костюм, более подходящий для обсуждения важных финансовых вопросов, и распустила волосы, густую гриву локонов. Дэвида вдруг затошнило от всего этого.

– Простите, – сказал он. – Джон пошутил... Я не миллионер и предпочитаю мальчиков.

Закрывая за собой дверь номера, он услышал, как разбился брошенный в нее стакан.

У себя в отеле он заказал кофе и потом, повинуясь порыву, снова снял трубку и вызвал Кейптаун. Ответ пришел поразительно быстро, голос девушки на другом конце спросонок звучал хрипло.

– Митци, – рассмеялся он. – Как дела, девочка?

– Где ты, воин? Дома?

– В Афинах, куколка.

– В Афинах? Боже! Весело?

– Ужасно!

– Да! Еще бы. Греческие девушки никогда не будут такими, как в древние времена.

– А как ты, Митци?

– Я влюблена, Дэви. Правда влюблена. Мы собираемся пожениться. Здорово, правда?

Дэвид ощутил обиду и зависть, услышав ее счастливый голос.

– Здорово, куколка! Я его знаю?

– Сесил Лавли, знаешь. Один из папиных сотрудников.

Дэвид вспомнил рослого, плосколицего очкастого мужчину, всегда серьезного.

– Поздравляю. – Дэвид чувствовал себя одиноким. Вдали от дома, а жизнь без него продолжается.

– Хочешь поговорить с ним? – спросила Митци. – Я его разбужу. – На том конце послышался шепот, потом трубку взял Сесил.

– Молодчина, – сказал ему Дэвид, и не солгал. Доля Митци в "Группе Морган" значительно превышала долю Дэвида. Сесил приобрел настоящую нефтяную скважину.

– Спасибо, Дэви. – В голосе Сесила даже на расстоянии в пять тысяч миль слышалось замешательство – ведь его застали за разработкой скважины.

– Послушай, Ромео. Попробуй только обмануть эту девочку, и я лично вырву тебе печень и заткну в глотку, ясно?

– Ясно, – ответил Сесил, теперь в его голосе звучала тревога. – Даю тебе Митци.

Она наболтала еще на пятьдесят долларов, прежде чем повесить трубку. Дэвид лежал, закинув руки за голову, и думал о своей мягкосердечной сестре и ее новом счастье. И вдруг совершенно неожиданно принял решение, которое исподволь зрело в сознании все эти недели после Испании. Он снова поднял трубку и позвонил в аэропорт.

– Простите, что беспокою в такое время, – сказал он, – но мне нужно как можно быстрее улететь в Израиль. Пожалуйста, устройте это.

Небо было затянуто мягкой золотистой дымкой, поднимавшейся из пустыни. Гигантский "Боинг-747" пробил ее, и перед самой посадкой Дэвид мельком увидел темно-зеленые цитрусовые сады. Аэровокзал самый обычный, как во всех аэропортах мира, но за его дверями земля, какой Дэвиду не приходилось видеть. Толпа, которая сражалась с ним за место в одном из больших черных шерутов, общественных автобусов, увешанных плакатами и наклейками, делала даже итальянцев образцом сдержанности и хороших манер.

Но внутри, однако, все было как на семейном пикнике, и он чувствовал себя членом этой семьи. С одной стороны парашютист в берете и маскировочном костюме, с крылатой эмблемой на груди и автоматом "узи" на шее, предложил ему сигарету, с другой стороны девушка в мундире цвета хаки, с темными газельими глазами, которые становились еще темнее и задушевнее, когда она смотрела на Дэвида (а происходило это часто), поделилась с ним сэндвичем из пресного хлеба с жареным нутом, вездесущей питой – круглым плоским хлебцем, и фалафелью[6] и принялась практиковаться в английском. Пассажиры с передних сидений повернулись и приняли участие в разговоре, шофер тоже, однако при этом он не сбросил скорость, зато подчеркивал свои замечания яростными гудками клаксона и гневными криками в адрес пешеходов и других водителей.

Запах цветов апельсина тяжело, как морской туман, лежал в береговых низинах, и для Дэвида он навсегда стал запахом Израиля.

Автобус поднялся на Иудин холм, и Дэвид ощутил приступ ностальгии, когда они по извилистой дороге проехали через сосновые рощи мимо бледных блестящих склонов, где белые камни сверкали на солнце, как кости, а серебряные оливы изгибали стволы в грациозной агонии на террасах – памятнике шести тысячам лет терпеливого человеческого труда.

Так похоже и в то же время чуть непохоже на милые сердцу холмы юга, которые он называл своим домом. Он не узнавал цветов, алых, как пролитая кровь, и вспышек солнечно-желтых соцветий на склонах, но вдруг у него перехватило горло, словно от физической боли: он увидел среди деревьев яркие шоколадно-белые крылья и узнал головку с хохолком – африканский удод, птица, ставшая символом его родины.

Он чувствовал, как в нем нарастает возбуждение, неопределенное, ненаправленное, но усиливающееся: он приближается к женщине, за которой прилетел, и еще к чему-то, еще неведомому.

И еще он испытывал чувство сопричастности. Симпатию к молодым людям, которые набились в автобус.

– Смотрите! – воскликнула девушка, касаясь его руки и указывая на рассеянные вдоль дороги напоминания о войне: сгоревшие кузовы грузовиков и бронемашин, сохраненные в память о людях, погибших на дороге в Иерусалим. – Здесь был бой.

Дэвид повернулся, заглянул ей в лицо, и увидел ту же силу и уверенность, которыми восхищался в Дебре. Эти люди живут одним днем и лишь по его завершении могут думать о новом дне.

– А еще бои будут? – спросил он.

– Да, – без малейшего колебания ответила девушка.

– Почему?

– Потому что... если тебе хорошо, ты должен за это драться, – и она широко развела руки, словно хотела обнять землю и весь ее народ, – все это наше, и все это хорошо, – сказала она.

– Ты права, девочка, – согласился Дэвид, и они улыбнулись друг другу.

Так они въехали в Иерусалим с его высокими, строгими жилыми кварталами из желтого камня, сгрудившимися на холме вокруг стен древней крепости – сердца города.

TWA[7] забронировала номер в отеле «Интерконтиненталь», когда Дэвид еще летел. Из окна номера открывался вид на Гефсиманский сад, на старый город с его башенками и шпилями, на золотой купол на вершине холма – центр христианства и иудаизма, святое место для мусульман, поле битвы последних двух тысячелетий, возрожденная древняя земля, и Дэвид ощутил глубочайшее благоговение. Впервые в жизни он осознал и начал постигать еврейскую часть своей души и подумал, что правильно поступил, прилетев в этот город.

– Может быть, – вслух сказал он, – может быть, здесь я найду все.