Мы вдвоем - Эльханан Нир

— Как? — ответил он задумчиво: ее возвращение к вопросу, которого он ждал всю жизнь, застало его врасплох. — Как? Держусь изо всех сил, руки дрожат, а когда его накрывает, то и меня вместе с ним. Пойми, его безумие физически очень отражается на мне.

Йонатан взглянул на Алису, немного сожалея, что принялся отвечать, но зная, что пути назад нет.

— Я чувствую, что каждый минувший день — чудо, жду, чтобы все прошло. Чтобы руки снова стали руками. Чтобы тело снова стало только телом. И лишь после того, когда приступ откатывает, я спрашиваю, что случилось, пытаюсь восстановить весь его ход, пишу себе поэтапный отчет, как по окончании сложных занятий по армейской подготовке. Даже записываю по пунктам выводы на следующий раз. А потом сваливаюсь. Часами лежу в постели, знаю, что безумие сейчас переходит от него ко мне. Даю ему беситься внутри, не мешаю пожирать, раздавливать, жду, когда оно продолжит путь. Как гадкий зимний вирус. А после этого остается только скрытая неприязнь к Мике, неприязнь, которой я стыжусь и не могу ни с кем о ней говорить, уж точно не с ним, но, черт возьми, почему Мика не может это остановить, почему дает сумасшествию растерзать свою и мою жизнь, делает часть моего существования невыносимой?

Хотя он уже все ей рассказал, ему казалось, что Алиса подозревает, будто он что-то утаил. Что если бы она могла, то проверила бы его телефон — нет ли сообщений и номеров, которые он утаивает, — отрывки сведений, способные раскрыть ей настоящие его секреты. Ведь она, разумеется, боится, что все это гены, что внутри нее когда-нибудь поселится маленькая клетка его семени, полная болезни и безумия: семя раздора, которое достигнет цели, зародится в ней, и никакие анализы ничего не покажут, но однажды ее срочно отвезут в больницу с обычными для рожениц криками, и он выберется из ее утробы, и она прижмет его к груди, погладит нежный пушок волос, пристально вглядится в него, и все начнут звонить и восклицать «поздравляю, Алиса, поздравляю, Алиса», и только она одна будет знать еще до его первого, ждущего кормления взгляда: он сумасшедший.

Она посмотрела на Йонатана тем же взглядом, что и вчера, в их укромном уголке у моря, и сказала, что не расскажет о Мике своим родителям, потому что такую историю они легко не воспримут. Это отклонение от нормы было серьезнее дозволенного в строгой семье Бардах. У ее бабушки была такая сестра, и никто никогда о ней не говорил. Знали только ее имя, «тетя Рози», и когда бабушка случайно называла это имя, ее немедленно останавливали уничижительным взглядом, словно даже словосочетание «тетя Рози» было неизлечимым и заразным. Даже в воспоминаниях, которые бабушка почти год сочиняла с помощью нанятой писательницы и пересказала в них истории о своей семье, ни разу не упоминалась тетя Рози. Только на похороны тети на кладбище Ѓар-ѓа-Менухот в районе Гиват-Шауль, что состоялись в последний вечер Хануки, все вынуждены были прийти, и дедушка Эдди немного поплакал перед зелеными холмами, взглянул на шоссе № 1, извивающееся внизу, зажмурился и спросил, будто сам себя: «Что мы понимаем? Ничего не понимаем, правда».

Через несколько месяцев он тоже скончался. Его смерть вызвал не рак и не сердечный приступ, а осложнение обычного зимнего гриппа — вот что отобрало у Алисы замечательного дедушку, которого, ко всеобщему стыду, похоронили слишком близко к могиле тети Рози с надгробием без эпитафии, только с именем, и бабушка, глядя в землю, повторила его слова: «Эдди, Эдди, что мы понимаем? Ничего мы не понимаем».

Да и вообще для семейства Бардах, все представители которого были врачами или адвокатами, мир очевидно и четко разделялся надвое — на «годных» и «негодных» людей, таких, от которых необходимо бежать без оглядки. Но Бардахи никогда не заботились объяснить, чем же негодный человек негоден, довольствуясь парой слов и намеком в глазах: у этого «проблема в поведении», тот «жуткий зануда», а третий говорит куда больше, чем принято у скупых на слова Бардахов, или просто отвратительно невежлив, и ото всех этих людей лучше держаться подальше.

Алиса с детства пыталась противиться этой жесткой сортировке людей, ее всегда привлекали именно «негодные». Когда-то она даже считала, что все, что в словаре семьи называется «годным», у нее автоматически переводится в «негодное». Но теперь, когда они только что помолвились, Алиса вдруг попросила Йонатана дать ей время переварить открывшуюся ей информацию. При этом именно его «негодность» — проблемные «досье» Мики, Идо и побитых жизнью родителей — заставила ее сердце переполниться сочувствием к нему и понять, что одного только Йонатана она ждала. Его доброго сердца, его самоотверженности без показухи и даже его уязвимости, связанной с душевной чувствительностью и блестящими способностями к изучению Торы.

Алиса понимала, что ее просьба — трусливый шаг, и с опаской спросила, ничего, если она немного задержится с решением, подумает, продолжать ли им отношения. Ей было так стыдно. Ведь они только что купили вместе парную кровать (раздельную, как положено), а тут она слабым голосом просит его дать ей неделю на раздумья. Подспудно она хотела услышать от Йонатана, что он не готов ждать, чтобы возражал, злился, спорил. Ей подумалось, что она ни разу не видела его разозленным, полным гнева, бунтующим вовсю. Он обычно принимал. Хотел угодить.

— Я тебя в самом деле понимаю, Алисуша, — подчеркнуто жизнерадостно сказал он. — Жди сколько понадобится, — добавил, в душе недоумевая, почему она ждала до сих пор, до помолвки, и если в итоге она ему откажет, то что им делать с этой парной кроватью, и как вдруг всем объявить, что — нет, и где он будет жить? Он ни за что не хотел продолжать неуютную холостяцкую жизнь в одинокой, запущенной квартире в Нахлаоте, но старался не дать лавине обиды накрыть его с головой, повторяя себе: Йонатан, отпусти ситуацию, расслабься.

Алиса поехала на три дня на север, хотела ночевать одна под открытым небом в туристической палатке, но все же побоялась и отказалась от этой идеи. Осталась на ночь у подруги по женской семинарии в поселении Зорим над озером Кинерет. Приехав туда, она больше часа прождала в надежде, что кто-то подберет ее с маленькой стоянки для автостопа у въезда в поселение, намеренно отринув весь консерватизм Бардахов — в их глазах