Виновата только я… - Шарлотта Лэм

А правда заключалась в том, что у Даны была связь с кем-то еще, Закери обнаружил это, и у них произошла ужасная сцена. Он сказал ей, что не хочет ее больше никогда видеть, и это были не просто слова, оброненные в ссоре, он действительно так решил.

Тем не менее Флора в очередной раз вмешалась. После его первой пластической операции, когда он стал немного походить на человека, она позвонила Дане, выступавшей в лондонском ночном клубе, чтобы та приехала навестить его.

Дана изо всех сил старалась не вздрогнуть, когда впервые увидела его, но Закери успел прочитать ужас в ее глазах, хотя она и прятала его за широкой улыбкой.

— Как ты, мой бедненький? — заворковала она. — Я бы приехала раньше, но Флора сказала, что ты еще не окреп, чтобы видеть кого-либо. Как только она сообщила, что тебе лучше, я сразу примчалась.

Он наблюдал за ее болтовней, которой она пыталась скрыть свой испуг, делая его этим только еще более заметным.

— Какая уютная маленькая комнатка! Ты выглядишь отлично, дорогой, правда очень хорошо! Когда ты вернешься домой, как ты думаешь?

— Без понятия, — отрезал он. — Тебе лучше уйти, Дана. Флоре не следовало просить тебя приезжать. Я не хочу никого видеть.

Осеннее солнце золотило ее волосы, покрывало таким же золотом ее светлую кожу, делало ее зеленые глаза похожими на глаза кошки. На ней был костюм — самый простой из тех, что он когда-либо видел на ней, но который наверняка стоил целое состояние: голубая шелковая блузка с короткими рукавами и глубоким вырезом и коротенькая юбочка, обнажавшая ее длинные загорелые ноги.

Ее красота больше не трогала Закери. За обаятельной внешностью он разглядел настоящую ее сущность, и она была ему безразлична.

Но Дана проигнорировала его выпад, присела на краешек кровати и, кокетливо улыбаясь, прикрыв зеленые глаза темными пушистыми ресницами, произнесла:

— Дорогой, неужели ты ни капельки не рад моему приходу? Может, я хотя бы получу поцелуй?

И она наклонилась к нему — тело напряжено, глаза закрыты, будто это единственный способ выдержать его прикосновение.

— Ты что, оглохла? Убирайся, оставь меня! — завопил он.

Дверь открылась, и вбежала взволнованная медсестра.

— Мистер Вест, вас уже слышит вся больница. Пожалуйста, перестаньте кричать!

— Уходи, уходи! — продолжал он рычать.

Дана сползла с его кровати, откинув за спину золотистые волосы, и бросилась из палаты, притворясь оскорбленной. Как только за ней закрылась дверь, Закери истерически захохотал. Решив, что он на грани нервного срыва, сестра позвала врача.

— Не беспокойтесь, доктор, — заверил его Закери. — Я в порядке. Просто у меня была посетительница, которая с трудом заставила себя поцеловать жабу, а та не превратилась в принца.

Он шутил, но реакция Даны на его внешний облик глубоко запала ему в душу. Это помогло ему осознать, как он на самом деле выглядит. Единственные женщины, кроме Флоры и других родственниц, кого он видел после аварии, были медсестры; но они натренировались не обнаруживать свою реакцию на травмы. Дана же продемонстрировала ему, как на него будут смотреть большинство женщин.

Может, именно по этой причине он не отправился до сих пор на поиски девушки в белом — он боялся, что она испугается, увидев его изуродованное лицо.

Чтобы перестать думать о том, что всколыхнул в нем звонок сестры, он надел свитер, старый пиджак и пошел в сад рубить дрова.

Несколько минут спустя он услышал звук подъезжающей машины. У него редко бывали гости. Удивленный и не слишком обрадованный нежданным вторжением, он обошел коттедж и увидел около ворот женщину.

На какую-то долю секунды у него появилось странное чувство, что он знаком с ней, но, рассмотрев поближе, он решил, что никогда ее не видел. Это была очень бледная стройная женщина с правильными чертами лица, подчеркнутыми прической — собранными сзади в пучок волосами.

Последним к нему приходил журналист, выискивавший какой-нибудь материал для статьи. Закери прогнал его, пообещав, что в следующий раз сломает ему шею.

— Можно я так и напишу, мистер Вест? спросил журналист, почувствовавший безопасность, только сидя в машине. Им кажется, что они очень остроумны! У Закери никогда не хватало времени на прессу.

Может, это очередная журналистка? — старался он понять, крикнув ей: «Кто вы? Что вы хотите?» Он даже не попытался скрыть раздражение.

Когда она представилась, он неожиданно вспомнил ее, несмотря на то что прошло столько месяцев. Она ему не нравилась. Она была холодной, чопорной представительницей женского пола. Закери хорошо помнил ее накрахмаленные белый фартук и шапочку, которые почти хрустели при движениях; он подозревал, что она крахмалила даже нижнее белье. Она олицетворяла собой тип женщин, которых он больше всего не выносил. Чересчур организованная, вечно занятая, стремящаяся всеми повелевать, как его сестра. А что самое плохое, так это ее манера говорить с ним — она старалась успокоить его, будто он капризный ребенок, глаза были наполнены жалостью.

Закери не выдержит этого. Он ненавидел, когда люди жалели его; он предпочитал шокировать их, тогда по крайней мере они прекращали притворяться.

Вот и сейчас он сделал вид, будто верит, что она приехала ради его неотразимой внешности и обаяния, перед которыми не могла устоять.

Это развеселило его. Ведь влечение — это последнее чувство, которое она могла испытывать к нему в его нынешнем состоянии. Он читал это по ее расширенным темным глазам, наполненным чувством, которым могло быть только отвращение. Без сомнения, она считала, что после столь дорогих операций его лицо восстановилось почти полностью, но Закери-то знал, что это было не так — во всяком случае, пока. Хирург предупреждал, что придется сделать еще не одну операцию, прежде чем он будет более или менее походить на себя прежнего.

Он схватил и поцеловал ее единственно для того, чтобы она потеряла сознание от ужаса, — без сомнения, только для этого.

Закери успел подхватить ее раньше, чем она приземлилась на тропинку, внес ее в дом, посадил на диван в гостиной, наклонив ей голову к коленям, а сам пошел за бренди.

Когда он вернулся, она уже успела прийти в себя, но была еще багрово-красной от прилива крови.

— Извините, вы, наверное, Бог знает что подумали обо мне? Я не знаю, что нашло на меня… Я просто не должен был вас целовать, — коротко произнес он, всовывая бокал с бренди ей в руку.

— О нет, спасибо, — поспешно отказалась она, будто это был яд.

Он взял ее за руку и с силой поднес бокал к губам.

— Пейте.

Она неохотно сделала глоток, вздрогнула, и только тогда Закери отпустил ее. Он взял стул и сел напротив дивана.