К морю Хвалисскому (СИ) - Токарева Оксана "Белый лев"

Тороп натянул на бегу свой лук.

– Беги! Спасайся! – крикнул он растерявшейся Воавр, – Ну что прилипла к земле, как муха к меду!

Он с лету выпустил пять или шесть стрел, метя зверю в голову. Стрелы легли хорошо, ни одна не пролетела мимо цели. Да только те стрелы были на птицу припасены! Легкие, с узкими наконечниками, они и оленя не сразу прикончили, пришлось ножом подсоблять. На медведя другие нужны, и лук иной. Эх, был бы с Торопом добрый отцовский, выложенный вдоль кибити пластинками турьего рога, обмотанный сухими жилами, бивший без промаха с семи сот шагов! Но его забрали хазары.

Стрелы глубоко засели в медвежьей шкуре, и зверь, опьяненный болью и запахом собственной крови отчаянно замотал головой, желая от них избавиться. Мурава схватила корелинку за руку и потащила прочь от разъяренного чудища, а мерянин встал, упершись ногами в землю, и, бросив бесполезный уже лук, выхватил последнее оставшееся у него оружие – короткий охотничий нож. Он знал, усаженная кривыми клыками смрадная пасть будет последним, что он увидит в этой жизни, но, если повезет, добрый кусок каленой руды достигнет горячего звериного сердца.

Однако добрые боги распорядились иначе. Солнце бросило свой луч в низину, и из этого луча вновь появился пятнистый Семаргл. Он прыгнул медведю на загривок и повис золотым воротником, вцепившись зубами в медвежье ухо. Косматый властелин отбросил вещего зверя в сторону, но тот ударился оземь и превратился в добра молодца.

Звериный облик исчез: между Торопом и лесным хозяином стоял высокий, статный воин. Солнце золотило густые, коротко остриженные кудри, отражалось нестерпимым блеском в лезвии длинного меча, горело рассветным багрянцем на алом плаще, который на манер варягов и руссов был накинут у воина на левое плечо, оставляя обнаженной руку, держащую меч. И люди, и боги видели бегущий от ногтей к плечу узор, втравленный под кожу острой иглой. Там, где бугрились могучие мышцы, раскинуло свою крону великое Мировое древо, в ветвях его резвились птицы, возле ствола летали грифоны и семарглы, а корни оплел древний Ящер. Все три мира призвал воин в свидетели своих деяний, и духи, населяющие эти миры, были на его стороне.

Черный Вдовец поднялся на задние лапы, рассекая воздух похожими на кривые ножи когтями передних, и вновь высь задрожала от страшного рева. Сколько лет гулял лесной властелин на приволье, не знал себе равных в этих краях, были ли равные еще где. Сила и ярость, не растраченные в битвах с соперниками, вырвались на свободу. Страшен был поединок вещего оборотня с лесным властелином, золотого света с первозданной тьмой, но Тороп знал, кому боги даруют победу. Как не суждено было Велесу одолеть громовержца Перуна, так не суждено было Велесову любимцу одолеть Перунова оружия.

Отблеском глаз громовержца сверкнул клинок, когда воин, неожиданно прыгнув вперед, могучим ударом меча снес медведю половину черепа. Мед ведающий собиратель малины медленно оседал на землю, а исстрадавшаяся звериная душа уже спешила под своды Мирового древа на встречу с женушкой медведушкой и косматыми ребятишками. К зиме косолапый вновь возродится в припорошенной снегом берлоге.

Золотоволосый воин успел увернуться от предсмертного объятья Черного вдовца. Убедившись, что медведю уже не подняться, он опустил меч и пучком травы вытер клинок.

Кабы Тороп своими глазами не видел золотоволосого в облике пятнистого зверя, ни за что не поверил бы, что он оборотень. Да и как тут поверить: ни когтей, ни клыков звериных. Парень как парень, лет двадцати с небольшим. Статный, удалый, пригожий. На дочерна загорелом лице с тонкими, резкими чертами, золотой подковой выделялись усы, какие носят варяги и руссы. Забрызганная медвежьей кровью одежда: плащ-киса, широкие штаны, схваченные ниже колен ремнями, башмаки из сыромятной кожи, носили отпечаток долгого пути и предательские отметины колючих ветвей, а может быть и следы чего-нибудь еще более острого.

Но оборотня всегда выдают глаза. Через них смотрит на мир затаившийся в человеческом облике зверь. Тороп слишком хорошо помнил завораживающие, внимательные глаза Семаргла, чтобы не узнать их на лице воина. Часто ли встретишь такие глаза: переливчатые, насмешливые, по-рысьи чуть приподнятые к вискам с искрами золотого света, брызжущими из-под густых ресниц.

Воин поглядел на все еще воткнутые в медвежью тушу безвредные Тороповы стрелы и улыбнулся. Вот это была улыбка! Открытая, белозубая лучезарная! Так, верно, улыбается Даждьбог-солнышко на небесах в ясные дни.

– Ну и удалец же ты, отроче! – насмешливо сказал он. – Ты всегда на медведя с луком ходишь или иной раз копье берешь?

Тороп почувствовал укол досады – а то сам он про копье не знал. В узких зрачках воина он видел свое отражение: ноги в раскоряку, словно паучьи лапы, всклокоченные волосы, испуганные глаза. Удалец, да и только! Ответить бы, как должно, да ведь с оборотнем заговоришь – сам не заметишь, как в ином мире окажешься.

Впрочем, был ли золотоволосый оборотнем? Зверь-то диковинный никуда не исчезал, ни в кого не превращался. Стоял себе подле воина, по-кошачьи обтекая его ноги.

– Не срами понапрасну моего холопа, хоробр! Сам знаешь, каждый защищается тем оружием, которое под рукой имеет!

Как и ожидал Тороп, Мурава с корелинкой не успели отбежать дальше ближайших зарослей ивняка, и теперь, когда опасность миновала, боярышня стояла, раздвинув руками красноватые ветви. Вышедшее из-за облака солнце пронизывало ее насквозь, и в брызжущем свете девушка казалась прозрачной, точно липовый мед, и как никогда походила на вещую дочь воды и огня.

Воин обернулся, и насмешка в его глазах сменилась нескрываемым восхищением, смешанным с удивлением. Так, верно, смотрит человек, уверенный, что грезит наяву. Ибо только на рубеже яви и сна смертным дано узреть неземную красоту лебяжьих дев-русалок.

– Почто сердишься, краса? – обратился он к Мураве. – В мыслях не имел никого срамить!

Голос воина звучал взволнованно. Раз взглянув на боярышню золотоволосый русс уже не мог отвести от девушки взгляда. Ну, не он первый, не он последний. На Мураву Вышатьевну только незрячие не заглядывались.

– Чья ты, какой земли, какой орды, каких отца с матерью?

– Зачем тебе это, хоробр? – удивилась Мурава.

– Хочу знать, которую своей женой назову.

Девица сдвинула тонкие, густые брови.

– Не рано ли речи о женитьбе завел, хоробр? – спросила она. – Почем знаешь, что мой батюшка захочет с тобой рядиться? Сперва узнал бы, какое вено за меня просят. Может у тебя и казны-то столько не наберется.

– Кто владеет мечом, тот и казну сумеет добыть! – горячо воскликнул воин. – Лишь бы ты согласилась моей назваться.

Мурава не ответила. Она стояла, потупив взгляд, и ее пальцы проворными белками по древесному стволу по черной косе бежали. Словно спрашивала у косы девица: не пришла ли пора ли красу девичью оплакивать, не пора ли рядить невестой сестрицу елочку, с волей вольною не пора ли расставаться?

Что ни говори, золотоволосый – молодец хоть куда! А коли оборотень – так не от оборотней ли рождаются в баснях самые могучие богатыри? Небось, многие девки все на свете бы отдали лишь бы оказаться в необоримом кольце его могучих рук, лишь бы гладить золотые кудри и глядеть в самоцветные глаза.

Но ведь Мурава не из таких была. Никогда не водилось у нее обычая перед парнями подолом крутить, вести беседы любезные. Заботясь о чести родительской, о добром имени отцовском, держала девица до срока сердечко на запоре. А если и приглянулся ей золотоволосый, то ни словом, ни взглядом, она того не выдала.

Воин глубоко вздохнул, глядя, как тонкие девичьи пальцы перебирают тяжелую змею, отливающую ослепительной синевой тетеревиного пера, потом тряхнул кудрями, словно отгоняя наваждение, и обратил свое внимание к убитому медведю.

Диковинный зверь уже долгое время безуспешно тыкался лбом в хозяйский бок и просил дозволения отведать медвежьих потрохов. Воин потрепал пятнистого друга по загривку и, сняв с пояса нож, нагнулся к медвежьей туше. Тороп подумал о том, чтобы сходить к берегу и привести новгородцев: в одиночку руссу этакую громадину никак не унести, а бросить лесного красавца на потребу жадному воронью – вызвать немилость батюшки Велеса.