Ким Филби. Неизвестная история супершпиона КГБ. Откровения близкого друга и коллеги по МИ-6 - Тим Милн

По поводу брака Кима и Лиззи ходили разные слухи. Некоторые говорят, что с самого начала брак был фиктивный — либо чтобы угодить русским, либо чтобы вытащить ее из Австрии. Другие утверждают, что брак был настоящим, но впоследствии по настоянию русских им пришлось развестись. Но когда их видели вместе, ни у кого не возникало ни малейших сомнений в том, что их брак настолько же реален, как и любой другой. Лиззи, вероятно, изменила образ жизни Кима даже больше, чем это обычно происходит в браке. Раньше он вел себя как закоренелый холостяк; насколько мне известно, у него никогда не было подруги. Теперь же в их семье царила атмосфера уюта, домашнего тепла и легкой богемности.

В 1935 году они поселились в Килбурне, неподалеку от дома его родителей на Эйкол-Роуд. Именно там я впервые познакомился с Гаем Бёрджессом. Он сразу произвел на меня впечатление — как, видимо, производил на всех, кого встречал в своей жизни. Я когда-то вынашивал теорию о том, что прообразом Бэзила Сила Ивлина Во отчасти стал Гай Бёрджесс, если при этом не обращать внимания на его гомосексуальные наклонности, однако там есть очевидные несовпадения. Ким и Лиззи назвали именем Гая свою небольшую собаку, когда раздумали назвать ее Менеликом — по имени знаменитого правителя Абиссинии; в общем, эти две клички использовались без разбора. Другим, даже более возмутительным персонажем, который несколько раз появлялся у них на квартире в Килбурне, был некий Том Уилли, еще один гомосексуалист и блестящий знаток античной классики, который учился в Вестминстер-скул и Крайст-Чёрч. Теперь он был в основном занят тем, что превращал военное министерство, где работал, в центр алкогольных оргий. Когда после нескольких лет терпение военного министерства все-таки иссякло, Уилли перевели в Управление общественных работ, где заявления и счета, проходившие через его стол, обеспечили богатое поле для создания хаоса среди канцелярских товаров, поступавших в Уайтхолл. Как и Бёрджесс, он щеголял своим гомосексуализмом. Хотя Ким знал Уилли еще по Вестминстеру, наверное, основную лепту в его воспитание внес все-таки Бёрджесс. Ким с изумлением узнал о подвигах и пьяных оргиях Уилли, и, надо сказать, он ему не особенно нравился.

Большинство же друзей Кима и Лиззи были людьми нормальными и вполне приличными. Сама Лиззи была очень общительной, да и Ким становился ей под стать; вообще, их квартира в Килбурне была весьма оживленным местом. Здесь я столкнулся с представителями так называемой «Срединной Европы». Среди них были австрийцы, чехи и венгры — одни в недавнем прошлом были еврейскими беженцами, другие уже некоторое время назад обосновались в Лондоне, — которыми старалась окружить себя Лиззи. Большинство из них, если не все, были приверженцами левых взглядов. Они, по-видимому, относились к типу людей, которых Ким, как теперь предполагалось, усиленно избегал. Но в то время он, конечно, этого не делал.

В феврале 1937 года, не добившись большого прогресса в журналистике, Ким уехал внештатным журналистом в Испанию. Теперь утверждают, что он якобы был туда направлен советской разведывательной службой, которая обеспечила ему и материальную поддержку. Удивительно, что Ким со всем его опытом (а заодно и учитывая опыт его советских работодателей) был почти что поставлен в тупик вопросом, который задал ему Дик Уайт1 из МИ-5 в 1951 году: кто оплатил эту поездку? Можно было бы ожидать, что на инструктаже у русских одним из главных пунктов станет безупречная финансовая легенда. Но в то время его решение попробовать свои силы в Испании казалось совершенно естественным. Если бы я вообще размышлял о финансовой стороне дела, то предположил бы, что Ким смог отложить немного собственных средств либо у кого-нибудь их занял. А может быть, ему помогли родители. Ведь многие из предыдущих поездок в Европу он совершил за собственный счет. Путешествия и проживание в большинстве европейских стран обходились весьма недорого. Также выдвигалось предположение о том, что в конечном счете Ким допустил серьезный просчет, не имея надлежащей газетной аккредитации для своего первого визита в Испанию. Не могу с этим согласиться. Я уверен, что, если бы он не оказался русским шпионом, никто не усмотрел ничего необычного в том, что в поисках журналистской фортуны он отправился именно в Испанию. В конце концов, эта его внештатная поездка с лихвой оправдалась: через три месяца он получил неплохое место в The Times.

Это было в мае 1937 года. Мы с Лиззи устроили ему прощальный вечер в доме моей матери на Сент-Леонардс-Террас, в Челси, где, собственно, я и жил. Каждый из нас пригласил от полутора до двух десятков гостей. Среди гостей Лиззи были представители «Срединной Европы»; мои же работали в рекламном бизнесе. Под вечер к нам явился дружелюбно настроенный полисмен, который сказал, что поступили жалобы на шум, доносившийся из нашего дома. При этом он отметил, что закон ничего не может с этим поделать, пока мы продолжаем оставаться в закрытом помещении. Где-то за полночь он постучал снова — с тем же посланием. На этот раз мы правдами и неправдами заманили его к себе, дали выпить, потом по очереди надевали его шлем и фотографировались. Вечеринка продолжалась в том же духе до самого рассвета. Я упоминаю об этих пустяках, потому что жизнь — и жизнь Кима Филби в не меньшей степени, чем жизнь любого другого человека, — состоит главным образом из подобных событий. Из многих книг, посвященных Киму, — включая, до некоторой степени, и его собственную, — создается впечатление, что он всегда был серьезен, никогда не прекращая свою одинокую тридцатилетнюю войну. Телевизионный фильм «Филби, Бёрджесс и Маклин»2 выставил его несколько скучным и занудным типом — таким, каким Ким Филби на самом деле никогда не был. Посмотрев этот фильм, невозможно предположить, что Ким мог здорово повеселиться, обладал своеобразным личным магнетизмом для очень многих людей. Не знаю, пришлась ли ему по душе прощальная вечеринка — вероятно, нет, поскольку он все-таки выглядел несколько подавленным, — но обычно у него было очень позитивное отношение к жизни, и он умел получать от нее удовольствие.

В следующие приблизительно четыре с половиной года мы с Кимом виделись сравнительно редко. Когда в октябре 1941 года я поступил на службу в СИС, моя супруга Мэри, с которой мы познакомились в начале 1937 года и в чьей компании я обычно находился с того времени, встречалась с Кимом всего лишь три или четыре раза. Я тоже виделся с ним ненамного чаще.

Вскоре после того, как Ким уехал в Испанию в качестве корреспондента The Times, я предпринял неудачную попытку присоединиться к нему во время моего ежегодного двухнедельного отпуска в Benson’s. Это было в августе 1937 года. Я все еще вынашивал надежды пробиться в журналистику, и Ким сказал, что, если бы я нашел какой-нибудь предлог, он мог бы, наверное, устроить меня к испанским националистам. Разглядывая свой старый паспорт, я вижу, что 23 августа британский вице-консул в Байонне подтвердил, что он действителен для однократного въезда в Испанию: «Владелец паспорта следует в качестве корреспондента London General Press». Именно в этом агентстве, согласно информации из Sunday Times, Ким получил удостоверение об аккредитации, когда в феврале посетил Испанию. Поэтому я предполагаю, что он, должно быть, организовал и мою собственную. Обратившись в представительство испанских националистов — кажется, в Биаррице, я отправился в Сен-Жан-де-Люз. Там, как говорил Ким, мне нужно было зайти в Bar Basque и узнать все о перемещениях по франкистской Испании его и других журналистов. Я действительно встретил там многих журналистов, и некоторые из них недавно видели Кима. К сожалению, войска Франко в тот момент были заняты в операции под Сантандером на северо-западе Испании, а Ким, который находился вместе с ними (на самом деле он вошел в город раньше), был фактически отрезан от внешнего мира. Ни один из журналистов не собирался возвращаться в Испанию, и, как бы я ни пытался связаться с Кимом, вряд ли мои письма или сообщения могли достичь его вовремя. Позагорав несколько дней и вдоволь накупавшись на атлантическом побережье, я провел вторую неделю во Французских Пиренеях; я не мог рисковать и опоздать в контору. После моего возвращения в Лондон пришло разрешение на въезд от националистических властей, но воспользоваться им я, конечно, не мог.