Сполохи (Часть 3) - Владимир Толмасов

Было отчего прятать взор свой отцу Никанору. Не расскажешь, не объяснишь старцу Епифанию, что мнимо покаялся на соборе. Ради Соловков на все пошел - на клятвопреступление, на обман. Но какие могут быть теперь надежды на то, что поставят его на монастырь... Надо быть дураком, чтоб верить князьям церкви. Рухнули планы, исчезли мечты. А планы были широкие, дальние!.. Поставь его государь сейчас в соловецкие архимандриты, и года через два монастыря было бы не узнать. Первой опорой стала бы соловецкая обитель государю, сам Никанор - первым помощником в церковных делах новому патриарху Иоасафу, а вотчина - крепким хозяйством для пользы государства. Но бранили и лаяли его заносчивые архиереи, государь не пожелал даже выслушать. Одна царица по старой памяти в день своего ангела не забыла пригласила старого во дворец. А государь разговаривал сквозь зубы, все больше молчал да глядел, как сыч. Вовсе опух Алексей Михайлович. Мало двигается, много жрет. Крови избыток. Так-то недолго протянет Тишайший. "Эх, государь, государь, напрасно полагаешь, что смирился Никанор, что не примут его на Соловках. Примут!.. И будет тебе от меня тошно..."

Никанор очнулся от дум, огляделся. Рядом был только верный слуга его Фатейка, нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу. Толпа с телегой переместилась на Болото и теперь приближалась к помосту, где расхаживал молодой подьячий в меховой шапке и палач, длинный сутулый мужик, у которого под рубахой выпирали широченные лопатки.

- Идем ближе, владыка, - тормошил Никанора Фатейка, - это нам видеть надо.

- Да, Фатейка, то верно. Поглядим, как государь российский жалует своих подданных.

Они взошли на бугорок, откуда было видно и узников, и вершителей казни.

Телега остановилась возле самого помоста. Палач, согнувшись, перекладывал свой инструмент. Подьячий достал из висящей на боку сумки длинный бумажный столбец - приговор и, пряча от дождя, начал читать. Поднявшийся ветер относил слова.

- Эва! А ведь я его знаю, - сказал Фатейка. - Помнишь, владыка, помора Бориску? Так этот подьячий хотел парня в Земский приказ прибрать. Ишь ты, каким стал. Важная птица - государевы приговоры читает.

Никанор помнил Бориску. Вспомнил он и брата его, Корнея. Верный человек - Корней, хотя и непонятный. Никак его не раскусить. Однако решительный. Надо бы приручить монаха...

Подьячий кончил, скатал приговор в трубочку, сунул в сумку и отступил на край помоста.

Двое стрельцов вскочили в телегу и подхватили Епифания. Он что-то закричал, вырвался из стрелецких рук и сам шагнул из телеги на помост. Старец стоял прямо, ветер развевал черные лохмотья монашеского подрясника.

На плечо ему легла рука палача, но Епифаний рывком сбросил ее. Стрельцы, от которых он вырвался, взбежали на помост, заломили ему руки, схватив за волосы, задрали голову, перегнули через козлы. Потом Епифания заслонила фигура палача, на сутулой спине которого шевелились лопатки. И вдруг толпа охнула.

Палач выпрямился, высоко поднял в окровавленной руке что-то маленькое и красное, показал людям и небрежно бросил на помост. Из раскрытого черного рта Епифания хлестала кровь.

Никанор в ужасе повернулся и, спотыкаясь, путаясь в рясе, побежал прочь от страшного места.

- За что? За что? - шептал он, а в невидящих глазах его мельтешил трепещущий окровавленный язык соловецкого старца...

5

Фатеика Петров мчался в Соловки. Где-то впереди ехала туда же шумная орава во главе с двумя архимандритами, бывшим - Варфоломеем и новым Иосифом. Фатейке было наказано не только догнать их, но и прибыть в монастырь первым и вручить келарю Азарию письмо, в котором Никанор упреждал братию о скором появлении архимандритов никониан, едущих якобы без царского указа, и говорил о своей верности старому обряду и всей соловецкой братии.

Дорогой архимандриты не скучали: везли они с собой сорок бочек вина, да пива, да еще меду пятнадцать бочек и, конечно, прикладывались на радостях. Варфоломей был рад, что избавился наконец от мятежной обители. Разумеется, велика честь пребывать в архимандритах Соловецкого монастыря, да уж больно беспокойно там стало. А Свияжский монастырь, куда надлежало ему ехать игуменствовать, место тихое, благопристойное.

Новый архимандрит Иосиф все еще не мог прийти в себя от столь удивительного превращения - угодил из грязи да в князи, с подворья на Москве прямехонько в настоятели - и на советы Варфоломея мало обращал внимания.

Ехали долго. Чтобы пить да отлеживаться, время нужно. И когда, наконец, блеснули на солнышке купола соловецкой обители, возблагодарили рабы божии своего господа за счастливое прибытие.

Однако в тот день в крепость их не пустили...

Только через два дня обоих потерявших терпение архимандритов под караулом доставили в храм Спасо-Преображенья.

В соборе, несмотря на большое стечение народа, было тихо. Слышалось только тяжелое дыхание сотен людей, редкий простудный кашель да шуршание дождя по окнам.

Архимандритов провели на амвон, велели оборотиться лицом к народу. Иосиф приосанился, важно выпятил животик, половчее перехватил шкатулочку с государевыми указом и грамотами. Варфоломей же сразу почуял беду, затравленно озирался. Жутко было видеть ему хмурые, недобрые взгляды людей, которыми недавно повелевал он и с которых взыскивал, не страшась ответа...

Келарь Азарий, небольшого роста старец с круглым лицом, испещренным мелкими морщинками, откашлялся.

- С чем вы, архимандриты, приехали? Привезли али нет указ? И как в Соловецком монастыре службу наладить хотите, по старому али новому обряду? - он оглянулся, словно хотел справиться, ладные ли вопросы задал настоятелям. - Дак вот, ежели по-старому служить будете, милости просим, примем с честью, а уж коли по-новому, то вы нам тут не надобны, сидите себе тихо в келье, какую дадим, и в церкви ничем не ведайте до указу великого государя.

- Какой вам еще указ нужен? - удивился Иосиф и вынул из шкатулки свиток. - Вот он, указ-то. А прибыли мы по благословению святейших патриархов восточных и всего священного собора. Что касаемо службы, так на то есть указ, повелевающий служить по-новому. И крещусь я, как ведено на соборе, и служу, как апостольская московская служба требует.

- Ну так и крестись кукишем, коли есть охота, да других не прельщай, и не в нашей обители! - вскричал Геронтий.

- Прокляты расколоучители ныне и присно и во веки веков! - сказал Иосиф. - Живете тут, как во сне, ничего не ведаете.

- Ты, Иосиф, дай-ка грамотки-то, - попросил Азарий, - мы их изочтем да подумаем, что с вами делать.

Иосиф с готовностью вытащил из шкатулки ворох бумаг и передал их Азарию. Тот повертел их в руках и передал Терентию, потому что был вовсе неграмотен.

Долго длилось чтение грамот, и все это время народ молча слушал витиеватые указы и повеления. Наконец была прочитана последняя грамота. Зловещая тишина наступила в храме, даже не кашлял никто. Иосиф воспринял это по-своему.

- Ну что, - торжествующе заявил он, - ясны вам теперь указы?

Азарий скомкал бумаги и сунул их в руки оторопевшего Иосифа.

- Ты, архимандрит Иосиф, с такою службою нам не надобен. Вот... Грамоты писаны и указ есть, только нам на них плюнуть да растереть... Идите-ка вы оба в свои кельи да ждите приговора. Вот...

И тут раздался в храме такой хохот, что дрогнули и заплясали огоньки свечей в паникадилах.

Этого Иосиф вынести не мог и, как ни удерживал его Варфоломей, разъярился:

- Да почему вы великого государя указа и святейших патриархов не слушаете? Что вам еще надо?

- А надо вам еще морду набить! - из толпы вырвался Гришка Черный и под хохот, свист и улюлюканье собравшихся ударил отца Иосифа по зубам. Иосиф тоже мужик не промах - влепил кулаком Гришке под глаз. И пошло... Надежа государева, "новая метла", отбивался шкатулкой от наседавших противников, пока не раскололась она. Тогда Иосиф обнаружил еще одно достоинство длинные ноги и сиганул прямо через алтарь...

Когда Иосифу расквасили нос, Варфоломей понял, что ему грозит что-то и похуже. Не успели оглянуться, как Варфоломея в храме уже не было. Бочком, ползком, на четвереньках бывший архимандрит, перед которым в страхе тряслась вся обитель и который, бывало, мнил себя и царем и богом для своих подданных, выбрался из собора и присел у надгробия Авраама Палицына18, соображая, куда бежать дальше.

- А-а, вот ты где, старая каналья! Ужо припомню, как ты меня батожьем потчевал! - закричал над его головой Игнашка-пономарь.

Варфоломей нырнул под надгробие, Игнашка - за ним. Бегали вокруг каменного на круглых ножках гроба, лаяли друг друга. Игнашка вдруг подпрыгнул и, очутившись рядом с Варфоломеем, вцепился ему в бороду, повалил на землю. Барахтались в луже, отчаянно ругаясь и осыпая друг дружку ударами. Варфоломею удалось вырваться. Краем глаза он заметил, что к ним спешат из храма люди. Он пнул поднимающегося Игнашку в живот и, подхватив полы рясы, со всех ног кинулся за угол под арки.