Первостепь - Геннадий Падаманс

****

Её уже не тянет на землю так сильно. Голубоватый покой обволакивает её тихим облаком, и внутри этого облака она потихонечку строит себе новый мир.

Чёрный Мамонт не оставляет её. Предлагает строить новый мир вместе. Говорит, что нужно рождаться вместе, ей и ему, и двигаться по новой жизни вдвоём.

Чёрный Мамонт загадочно пропадает на земле по ночам. У него там какие-то тайны. Детские игры. Утренняя Радуга не понимает такой несерьёзности. Земля ведь отдана землянам. У обитателей Верхнего мира полно своих дел.

Неожиданно здесь появился Высунутый Язык. Издёрганный и несчастный, такой же отшельник и нелюдим, каким был всегда. У Чёрного Мамонта с ним была стычка, но эти распри не интересуют Утреннюю Радугу. Ничуть.

Она постоянно уходит в себя. Вернее, в Чёрную Иву, которой, вроде бы, нет. Её, похоже, действительно нет. Она не помнит больше то тело, будто и не было, зато все события перед ней. События из чужой жизни, словно кто-то показывает их для кого-то, а она лишь подсматривает со стороны. И ей как будто нравится подсматривать. Она подсмотрела по дням и ночам всю прошедшую жизнь, все дела и поступки, даже мысли и мечты. Теперь она подсматривает, что было после.

Она видит огонь. Ведь вначале пылал огонь костра. Очень долго пылал. Красные языки грозно шипели, плевались слепящими искрами, удушали нестерпимым жаром. Жар строил гримасы, смеялся и корчил рожи, жар походил на огненные лица маленьких лесных людей. Лица преображались в жар, жар преображался в лица. Он торжествовал. И длилось это без конца. Она, наконец, поняла, что это будет длиться без конца, потому что нет никакого выхода, нет больше ничего. Невозможно противиться бесконечному. Она решила смириться. Она отдалась жару. Растворилась в нём, совсем как жменя белого снега растворяется в подогретой воде. И жар чудесным образом изменился.

Перед ней распахнулся Простор. Мягкий солнечный блеск без солнца и без облаков. Без теней. Как пушинка, плыла она в этом блеске, парила, подобная невесомому пёрышку, и внезапная радость волнами захлёстывала её. Безбрежная радость. От этой радости она стала тонуть. Она увидела мать, и та позвала её, Утреннюю Радугу.

У неё опять было тело. Лёгкое, полупрозрачное, будто воздушное. Оно светилось, словно склеенное из звёздных песчинок, из крохотных блёсток, и вызывало восторг. Оно могло двигаться, как ветер, быстрее ветра. Могло проноситься вихрем и тащиться медленнее черепахи. Могло проходить сквозь скалы и горы, сквозь толщу воды так же просто, как сквозь облака, как человек на земле проходит сквозь туман. Её новое тело было способно раздваиваться, делиться и быть сразу во многих местах. Там и тут. Тут и там. И ещё это тело могло изменяться согласно малейшему пожеланию, хотя Утренняя Радуга избегала таких пожеланий. Чего ещё она могла желать? Разве может быть лучше? Это новое её тело несравнимо со старым – и о том, неуклюжем прошлом теле, теперь даже было смешно вспоминать. Да, она хотела поскорее забыть о старом теле, чтобы навсегда остаться в новом, но Чёрный Мамонт мешал ей забывать. Он всё ещё помнил то её тело и таскал эту память с собой, принося также и к ней, Утренней Радуге, постоянно. Зачем он это делал, зачем жил тем, что прошло, она не понимала. Чёрный Мамонт её тяготил своими нелепыми приставаниями. Она решила спрятаться от него. Укрылась голубым коконом и поплыла.

Знакомый уже мир быстро растаял в дымке, ровный белый свет, удивительно тёплый, окутал плывущую. Её глаза распахнулись в неистовом изумлении, потому что она увидела Мир чудес. Невыразимо прекрасные сияющие люди в лёгких прозрачных одеждах плясали среди цветущих деревьев, утопая в благоуханиях. У этих людей были белые крылья. Они летали, как птицы. Не так, как двигалась Утренняя Радуга. Она просто перемещалась по воздуху, влекомая силой желания. Они же излучали несказанную красоту своими плавными полётами. Всюду струилась музыка, прекрасные женщины играли на невиданных изящных инструментах, на других инструментах столь же великолепно играли мужчины. Сила и радость наполняли их музыку. Они ели чудные фрукты, смеялись и занимались любовью так же прекрасно, как музыкой. Их изысканные движения зачаровывали наблюдательницу, и все её чувства стремились участвовать в этом изумительном празднике, она отдала бы всё, что только имела, лишь бы остаться в этом Праздничном мире – но ей нечего было отдать, и белый мир задрожал, заклубился запретным туманом и удалился, как призрак.

Она горевала. Зачем было дразнить её недостижимым? Ведь она сразу знала, что этот мир не для неё. Просто сон. Как на земле снятся сны, так и здесь. Но столь прекрасных снов не доводилось ей видеть никогда прежде, и её опять влекло туда, к белому свету. Она хотела ещё раз увидеть чудесный сон. Ещё и ещё раз. Но теперь ей приснился ад. В чёрных полосах небо, дымы невидимых костров, визги и стоны, странные существа. Страшные. Уроды. Слипшиеся люди с двумя головами, с четырьмя руками, женщины с головами гиен и с вороньими крыльями, львы с ногами шакала и с шишками на голове, хвостатые люди с рогами, чёрные, словно в саже, мамонты, у которых на месте хобота детородные органы жутких размеров, опять человечки с огромными головами, с большими искрящимися глазами, с длинными-длинными пальцами. Она закрывала глаза, чтобы не видеть, затыкала уши, чтобы не слышать, и пробовала не дышать, чтобы закрыть доступ запахам – но отвратительные видения с мерзким хохотом преодолевали любые преграды, и она задыхалась в их вони. Она умирала. Умирала так же ужасно, как умирала на земле, та смерть вернулась к ней, схватила своими когтистыми лапами и не отпускала. Костёр лесных людей заполыхал вновь. Они поедали плоть Чёрной Ивы, вырвали сердце и печень, вонзали туда свои острые зубы, и нестерпимая боль красной зарницей освещала чёрное небо. Чёрная Ива утопала в отчаянии – и не могла утонуть. Приступы жгучей боли кололи её снова и снова. Её тело дымилось от боли вонючим дымом, она задыхалась в дыму и не могла задохнуться. Никак не могла. И тогда она прицепилась меркнущим взглядом к зарнице и проснулась в красном мире.

Здесь она хотя бы могла дышать. Но красный свет наводил ужас. Этот мир светился кровью. Его населяли жадные духи, ненасытные в своей похоти. Тучи летучих мышей-кровососов гонялись друг за дружкой. У кого ещё они могли пить кровь? Чёрная Ива с замирающим сердцем наблюдала их ушастые морды. Ведь у летучих мышей были вполне человечьи морды. Она вдруг узнала рассерженный рот Высунутого Языка на клиновидном лице, треугольном. Вот где он пропадал… Его грязные зубы впились в неё, она закричала от боли и безысходности – и очнулась в мире синего цвета.