Фантастика 2009: Выпуск 2. Змеи Хроноса - Николай Науменко

В конце концов мы не выдержали и попробовали растолковать на пальцах, что выйдет, нагрянь в Волгоград посланцы иного разума. Те же интуристы – никакой разницы! Выглядят иначе? Ну так к неграм же привыкли – и ничего…

А тут ещё рядом с домом пролегала (и пролегает) улица Хиросимы – фантастическое образование, возникшее за одну ночь до приезда японской делегации. В начале её располагались (и располагаются) тот самый памятник, облицованный мраморной плиткой, и деревце, посаженное в честь дружбы двух народов, побратавшихся ещё при Порт-Артуре. Деревце регулярно засыхало, но к каждому очередному визиту японцев успевали высадить новое. Зелёное.

Словом, как всегда, даже ничего и придумывать не пришлось.

Читатели долго нас потом пытали: «Так что же именно забирают проционцы в обмен на свои поганые артефакты?» А ведь в рассказе это было дано прямым текстом: душу! Душу мы свою отдаём за иностранные безделушки.

А кстати! Чем это вам японцы не инопланетяне?

Но об этом чуть позже.

«Отдай мою посадочную ногу»

Замечательный волгоградский поэт (наш хороший друг, естественно) сказал однажды:

– Да что там ваша фантастика! Тут недавно в селе (следует название) на околице шар-зонд опустился. Срочно грузовик за ним выслали. Приезжают: глядь, а шара-то уже и нет. Весь на хозяйственные нужды разошёлся. Учёные потом по хатам ходили, по частям собирали. А если бы не шар? Если бы летающая тарелка? Тоже бы ведь раскулачили…

Два года мы лелеяли этот сюжет, не знали, как подступиться. Вроде всё под руками: обстановка, местный колорит, персонажи знакомые… Одной какой-то мелочи не хватало, а без неё история не хотела начинаться. И вдруг вспомнили незабвенную детскую страшилку: «Отда-ай мою золоту-ую руку-у…»

Сели за машинку и в течение двух дней с удовольствием написали всё от начала до конца – можно сказать, без черновика.

«Миссионеры»

Первая попытка прописать иной мир во всех подробностях. Где-то у меня до сих пор хранится картонная папка с эскизами парусных авианосцев, набросками карт (в том числе и карт распространения того или иного диалекта), словариками, выписками из удивительной книги о полинезийских мореплавателях «We, Navigators» и т. д.

Мы сознавали, что вторгаемся на творческую территорию Стругацких (островные империи, сопляки с гранатомётами, бесконечная бессмысленная война), но полагали, что восемь лет самостоятельной работы не позволят нам стать очередными подражателями Братьев.

Детская придурь (сбежать в первобытную Полинезию) обернулась попыткой защитить идиллический выдуманный мирок от вторжения европейцев, в результате чего мы так изуродовали несчастные острова, что конкистадоры скромно курят в сторонке. Ей-богу, намерения у нас были самые благие. Нам и вправду не хотелось, чтобы «рай по правому борту» сменился адом, однако повесть оказалась сильнее, а главное, умнее нас самих.

Кстати, нормальное явление. Мало того, если вдруг увидите, что автор умнее собственной книги, будьте осторожны с таким человеком.

Пользуясь случаем, спешу передать запоздалую благодарность всё тому же питерскому Л., вдребезги разнёсшему один из первых вариантов «Миссионеров» (тогда это ещё называлось «Бумеранг»).

– Да не смогут они там добыть нефть! – неистовствовал он. – При их уровне технического развития? Бросьте, ребята…

Развалил нам, гад, всю экологию с технологией. Называется, погостить приехал!

– Ладно, – зловеще произнёс кто-то из соавторов. – Сломал – чини. Пока не придумаешь замену нефти – жрать не дадим!

Вы не поверите, но ему хватило получаса, чтобы вспомнить «бразильский вариант» и варварски разомкнуть производственный цикл: горючее островитяне получают, перегоняя в спирт сахарный тростник, а барду, не перерабатывая, сбрасывают по наклонным канавам в бухты. Самотёком. Особенно впечатлили нас семиметровые хребты серой зловонной пены вдоль берегов.

Понятно, что гость был немедля накормлен.

Была, помню, ещё одна сложность: мы с Белкой никогда не ставили себе особого условия, чтобы герой обязательно занимал незначительную должность («маленький человек»), тем не менее до сей поры других персонажей у нас просто не водилось. В «Миссионерах» же, куда ни плюнь, либо стратег, либо правая рука стратега, то есть люди, распоряжающиеся жизнью и смертью подчинённых. Загадочные существа. Страшноватые.

Повесть приглянулась публике, огребла «Еврокон-90», но, как к ней относиться, не знаю по сей день. Она многое нас заставила понять, но совершенно была не понята читателями. Мне кажется, всех очаровало именно то, что ужасало авторов: романтика пренебрежения личностью во имя целого.

«Пусть видят»

Более десяти лет Белка работала корректором в Нижне-Волжском книжном издательстве, так что в смысле грамотности сдаваемые нами рукописи выгодно отличались высоким качеством. И грех было ничего не написать о трудовых буднях издательства. Фантастику мы, по обыкновению, свели к минимуму. Кроме ангела, явившегося в конце рассказа за скоропостижно скончавшимся героем, её, можно сказать, и нету. История чисто русская и, подобно большинству наших текстов, на другой язык непереложимая.

Пару лет назад везут нас в автобусе по Питеру на конгресс «Странник». Кто-то деликатно трогает меня сзади за локоть.

– Господин Лукин…

Несколько ошарашенный, оборачиваюсь – и вижу две лучезарные японские улыбки.

– Скажите, пожалуйста, что такое «гробинка»?

– Что?!

– У вас тут написано «нос с гробинкой».

Смотрю – и цепенею. Они читают тот самый рассказ.

– Понимаете… – пытаюсь растолковать я. – Герой рассказа – корректор… Человек, который правит ошибки. «Нос с гробинкой» – это именно ошибка. Правильно – «нос с горбинкой». Горбинка, понимаете? Это когда нос горбатый…

Внимают, сопровождая каждое моё слово вежливейшим кивком.

– А гробинка что такое?

Я теряюсь.

– Гробинка – от слова «гроб», – приходит на выручку Надя, моя жена (в прошлом – лучшая Белкина подруга). – Гроб. Деревянный ящик, в который кладут мёртвого человека…

– А-а… Мёртвого человека? – ликуют они, разом всё уяснив.

Впрочем, улыбки их тут же гаснут, и на самурайских личиках вновь проступает недоумение. Почти тревога.

– А что такое «гробикну»?

Мне совсем становится не по себе.

– Ну, видите ли… Корректор с перепугу исправил «гробинку» на «гробикну»… То есть исправил неправильное на ещё более неправильное…