Катарсис. Том 2 - Василий Головачёв

— И я пойду, — поднялся Тарасов. — Моя Акулина без меня не ложится.

Встал и смущенный Ник.

— Заговорил я вас совсем…

— Нет-нет, — запротестовал Тарасов, — все было очень интересно. Мы еще встретимся и поговорим.

— Тогда уж заходите к нам в гости, мы с женой будем очень рады. Завтра и заходите.

— Завтра не получится, мы на пасеку поедем, а вот послезавтра скорее всего зайдем.

Ник просиял, пожал руку Тарасу, обнял сестру и ушел.

— Хороший мужик, — сказал Глеб, глядя ему вслед. — Начитанный, умный, увлеченный. Побольше бы таких.

Софья оглянулась, украдкой поцеловала его прямо на улице и потащила за руку в сгущающихся сумерках на другой конец деревни, где жил Евстигней Палыч.

Договорились, что, как только уложат детей, встретятся на берегу Осечихи. Но планы пришлось поменять, когда они проходили мимо хаты Мотовилихи. «Быки» сидели на лавке у ворот и курили.

— Эй, красавица, — окликнул Софью один из них, — зашла бы в гости. У нас хорошая музыка, коньяк есть, травка, повеселимся.

Софья не ответила, невольно ускоряя шаг. Они молча прошли мимо.

— Эй, ты чего, глухонемая? — продолжал «бык».

Его брат заржал.

— Подожди-ка, — сказал Глеб. — Я скажу им пару слов.

— Не надо!

— Не бойся, я за себя отвечаю.

Он подошел к лениво курившим, голым по пояс братьям и сказал тихо, но четко:

— Даю вам два дня сроку, ублюдки! Чтобы в понедельник духу вашего здесь не было! Не съедете отсюда — пеняйте на себя!

— Чего?! — разинул рот «бык» посветлей.

— Что слышал!

Глеб догнал Софью, взял под руку, не обращая внимания на матерный шум за спиной.

— Что ты им сказал? — с любопытством спросила она, оглядываясь.

— Чтобы уезжали из деревни.

— Стоило ли связываться?

— Стоило. Пока они здесь хозяйничают, никому житья не будет.

— Они опасные люди и не уедут.

— Уедут, никуда не денутся, — усмехнулся Тарасов, подумав, что он со своими навыками гораздо опаснее.

Они разобрали детей, и Софья повела не хотевшую уходить Оленьку домой. Глеб остался, собираясь укладывать Акулину, потом переложил эту обязанность на деда, поцеловал дочку, пообещав рассказать ей «страшную» историю в следующий раз, и быстро зашагал к центру деревни вслед за Софьей.

Он успел вовремя. «Быки» остановили женщину и не торопились пропускать.

— Веселитесь? — негромко сказал он, подходя ближе.

Софья вырвалась из рук одного из братьев, с которым боролась молча, не желая кричать (Оленька бегала вокруг и причитала: «Мамочка, тебе помочь?»), и бросилась, вся дрожа, к Тарасову.

— Все в порядке, — сказал он, ощущая растущий в душе гнев. — Пойдемте, я вас провожу.

«Быки» расступились.

— Эй, братан, — сказал первый, — так чего ты там базарил за чтоб мы уехали?

— Я сейчас вернусь и объясню, — пообещал он.

— Ох ты крутой! — заржал второй «бык».

— Ну-ну, будем ждать, — осклабился первый.

Глеб взял на руки Оленьку, доверчиво прижавшуюся к нему, проводил Софью до избы Полины Родионовны и оставил.

— Укладывай нашу красавицу спать, я сейчас вернусь.

— Не ходи к ним! — покачала головой Софья. — Еще покалечат. Это же нелюди!

— Не волнуйся, еще не родился человек, способный меня покалечить.

Тарасов повернулся и ощутил на плечах ладошки Софьи.

— Как ты сказал?

— Что? — обернулся он.

— Ты сказал: укладывай н а ш у красавицу?

— Ну и что? — не понял Глеб.

— Ничего. — Она поцеловала его, взяла Олю за руку и повела в дом. — Я тебя жду.

Тарасов облизнул губы, на которых остался озоновый след губ женщины, и направился к дому Мотовилихи.

Его ждали. С лавки поднялись навстречу две шкафообразные фигуры со смутно видимыми в свете далекого фонаря в конце улицы лицами.

— Ну, что, крутой? — заговорил более светловолосый «бык», сжимая огромные кулаки. — Что ты там базарил насчет… — он не закончил.

Глеб подошел вплотную и с тугим выплеском энергии толкнул его в квадратное лицо ладонью с растопыренными пальцами, расслабленными до последнего мгновения и ставшими вдруг железными.

Охнув, «бык» грохнулся на спину и остался лежать, оглушенный ударом и падением.

Его брат недоуменно перевел взгляд на него, посмотрел на Тарасова, продолжавшего подходить к нему, проворно сунул руку в карман широких штанов и достал брусок электроразрядника.

— Ах ты, бля! Да я ж тебя зашибу на… — он не договорил.

Глеб вошел в темп, обогнул неповоротливого детину слева, перехватил толстую руку (он мог сломать ее одним ударом, но не стал), отобрал электрошокер (надо же, армейский «мангуст»!) и влепил удар локтем в живот, в солнечное сплетение. Тот утробно хрюкнул и осел на враз ослабевших ногах. Тарасов присел рядом на корточки, приблизил лицо к физиономии «быка».

— Повторять больше не буду, уроды! Если не уедете из деревни — вас отсюда увезут вперед ногами! Понял?

— М-м-м… — промычал заросший волосами детина, не в силах вздохнуть.

Глеб дал ему пощечину.

— Понял, спрашиваю?!

— По-по… — попытался выговорить «бык».

— Очень хорошо. — Глеб встал. — Эту штуковину я экспроприирую, она не подлежит передаче в руки гражданских лиц. Даю вам два дня. В понедельник проверю. И не дай бог, чтобы я здесь задержался из-за вас!

Не оборачиваясь, он двинулся назад к дому Полины Родионовны и в полусотне метров от места разборки столкнулся с бегущей Софьей.

— Господи, живой! — Она бросилась к нему на грудь. — А я ножик вот с собой взяла, на всякий случай…

— Защитница моя, — засмеялся Тарасов, обнимая женщину. — Не нужен твой ножик, и так все обошлось. Они обещали завтра уехать.

— Правда?!

— Посмотрим. Ну что, пойдем гулять?

— Нет, — прошептала Софья. — Бабуля ушла к соседке на всю ночь. Мы с тобой будем одни.

— А Оленька?

— Она спит на веранде.

Глеб повернул к себе Софью, заглянул в темные глаза, хотел что-то сказать, но она закрыла ему рот ладошкой.

— И ничего не говори, ладно?

Тарасов подхватил ее на руки и понес, не стыдясь взглядов из-за заборов и из дворов.

Неизвестно, что его разбудило в два часа ночи. Однако проснулся Тарасов мгновенно, прислушался сначала к тишине в доме, потом к самому себе. Интуиция «ощетинилась» и «тихо заворчала». Глеб напрягся и стал видеть слабо светящуюся сетку с ячейками разного размера и формы — это была энергетическая решетка земли, позволявшая ему в моменты наивысшего напряжения по изменениям рисунка подсказывать приближение опасности.

Однако в доме и вокруг него сетка светилась равномерно и не плыла, источник тревоги, разбудившей капитана, находился где-то в другом месте.

Стараясь не разбудить спящую Софью, Глеб осторожно высвободил руку из-под головы женщины, встал, натянул штаны и вышел из хаты.

В деревне царила удивительная, чистая, «не городская» тишина. Над ней раскинулся темно-фиолетовый купол неба, пронизанный лучами ярких, словно омытых недавним дождем, звезд. Сами собой всплыли в памяти строки известного поэта:

Открылась бездна, звезд полна.Звездам числа нет, бездне — дна…

На них можно было смотреть часами, ловя иногда световые штрихи падающих метеоритов или медленно ползущий светлячок спутника, но Глеб лишь кинул взгляд на небо, подумав, что надо бы как-нибудь разбудить Акулину и показать ей «настоящие» звезды с полосой Млечного Пути. Затем бесшумно зашагал к центру деревни.

Дом Мотовилихи был темен и тих.

Глеб постоял у забора с минуту, прислушиваясь к тишине внутри избы, и начал красться к дому Евстигнея Палыча, уже з н а я, где сейчас находятся «быки»-рэкетиры.

Он обнаружил их возле хаты. Один обливал бензином приоткрытые ворота из канистры, второй возился во дворе у машины Тарасова.

Глеб тенью метнулся к первому и рубанул пыхтящего парня ребром ладони по толстой шее. Тот сунулся носом в землю и затих. Но его брат услышал шум падающего тела, насторожился и прошипел:

— Алекс? Что там у тебя?

Тарасов проскользнул в ворота и неожиданно вырос перед «быком», заставив его шарахнуться назад и стукнуться спиной о багажник машины.

— Привет, поджигатель. Не ждал?

«Бык» проворно выхватил из-под полы куртки какой-то длинный предмет, оказавшийся при ближайшем рассмотрении помповым ружьем «сайгак», и Глеб разрядил в него прихваченный с собой «мангуст». Три извивающиеся голубые электрические змейки вонзились в грудь бугая, он с тихим взвизгом выронил ружье и упал.

Открылась дверь в сени, во двор выглянул Евстигней Палыч в одних трусах.

— Это ты, что ли, шумишь, внучек?

— Я, — отозвался Тарасов. — Забыл кое-что в машине. Акуля спит?