Жизненный путь Христиана Раковского. Европеизм и большевизм: неоконченная дуэль - Мария Тортика (Лобанова)

Вместе с Христианом в Саратов поехала Александрина. Вскоре она тяжело заболела. Ее срочный выезд в Москву на операцию доставил супругу немало тревожных дней и ночей. Операция прошла успешно, и в мае 1929 г. Александрина Георгиевна возвратилась.[1194]

Позиция Х. Г. Раковского и после перевода оставалась твердой, что стало быстро известно другим ссыльным оппозиционерам.

В апреле 1929 г. его стал посещать в гостинице «Астория», где он жил, занимая две небольшие смежные комнаты, американский журналист Луис Фишер, с которым Раковский был уже знаком.

Фишер работал над книгой о советской внешней политике и в связи с этим встречался с М. М. Литвиновым. В ответ на вопросы, связанные с англо-советской конференцией 1924 г., Литвинов как-то сказал: «Человек, который действительно знает, что там происходило, – это Раковский». – «Но Раковский в ссылке», – ответил Фишер. «Поезжайте к нему», – неожиданно заявил Литвинов. Журналист был даже несколько напуган предложением посетить изгнанного «троцкиста». Несколько растерявшись, он задал нелепый вопрос: «Как же я его найду?» Фактический руководитель Наркоминдела сообщил: «Он в Саратове. Его дочь может дать вам точный адрес».[1195]

Получив от Литвинова устное предложение поехать в Саратов, Фишер попросил официальное рекомендательное письмо, так как предполагал, что Раковский без соответствующего позволения не раскроет перед ним дипломатические тонкости. Одновременно он явно опасался скомпрометировать себя перед властями несанкционированным общением со ссыльным. Литвинов поначалу отказался. «Я не могу написать рекомендательное письмо для Вас, адресованное изгнанному троцкисту», – заявил он. Но тогда нет смысла в поездке, ответил журналист. «Хорошо, дайте мне подумать», – заявил Литвинов. В конце концов Фишеру принесли письмо Литвинова, но адресованное не Раковскому, а Ф. А. Ротштейну, руководившему отделом печати в Наркоминделе. Литвинов просил Ротштейна оказать Фишеру максимальное содействие в подготовке книги о советской внешней политике. Фишеру было разрешено показать это письмо Раковскому. Таким образом, была дана косвенная «верительная грамота». По всей видимости, Ротштейн получил устные указания и смог передать мнение советских официальных лиц ссыльному. Это облегчило его положение в будущих беседах с Фишером и в то же время в какой-то степени успокоило самого журналиста, не желавшего портить отношений с высшими коммунистическими властями.

Возникает естественный вопрос: по какой причине Литвинов, верный помощник Сталина, проявил такой «либерализм»? Можно не сомневаться, что эти действия одновременно ставили несколько целей. Прежде всего, они должны были убедить самого Фишера, который в то время симпатизировал советским преобразованиям, что ему предоставляется «свобода рук» в собирании материалов о большевистской внешней политике. Во-вторых, явно вновь ставилась задача отделить или даже противопоставить Раковского Троцкому и другим наиболее непримиримым оппозиционерам тем, что к Раковскому вдруг было проявлено официальное доверие. Иначе говоря, Литвинов, то ли с прямой подачи Сталина, то ли будучи уверенным, что эти его шаги будут одобрены, просто провоцировал Раковского, стремился скомпрометировать его в глазах оппозиционеров, что являлось продолжением все того же – перевода в Саратов. Наконец, это было косвенное, но вполне читаемое приглашение лично Раковскому возвратиться в большевистскую элиту путем покаяния. Как мы увидим, Христиан Георгиевич ни в коей степени не воспользовался предоставившимся соблазном.

Получив от падчерицы Раковского Елены, которая к этому времени стала женой известного советского поэта Иосифа Уткина,[1196] не только адрес и письмо, но и чемодан с книгами для передачи Христиану Георгиевичу, Фишер отправился в Саратов.

Любопытно, что, когда он представлялся, Фишер сразу же показал Раковскому письмо Литвинова Ротштейну. Раковский презрительно скривил губы и заявил: «Я не нуждаюсь в этом». Это, однако, явно была только поза. Раскрывать подробности дипломатических акций СССР Христиан Георгиевич, продолжавший считать себя коммунистом, никак не стал бы, если бы на это не было санкции высшего руководства Наркоминдела.

Встречи и откровенные беседы продолжались восемь дней. «Я приходил в комнату Раковского перед обедом, – писал Фишер в своей автобиографической книге. – Он говорил около двух часов, а я вел многочисленные записи, которые лежат сейчас на моем столе. После этого он шел обедать. Иногда я сопровождал его в столовую; люди глубоко кланялись и снимали шапки, потому что этот политический преступник в изгнании был наиболее известным и наиболее уважаемым жителем Саратова».[1197]

Беседы возобновлялись по вечерам.

Во время бесед в комнату Раковского часто приходили другие ссыльные и слушали беседы. Иногда Раковский покидал Фишера и уходил к своим единомышленникам, а затем возвращался около полуночи и возобновлял беседу. «Свежий, как юноша, 56-летний Раковский продолжал [беседу] после полуночи». В два часа ночи выключали свет, но Раковский зажигал свечу, и беседа шла и шла дальше. Лишь где-то около четырех часов утра бывший дипломат говорил своему собеседнику: «Наверное, Вам пора идти спать».

Раковский не скрывал крайних трудностей оппозиции, сообщил о полученной им (как раз во время одного из визитов Фишера) телеграмме К. Б. Радека, И. Т. Смилги и А. Г. Белобородова (в отношении последнего автор перепутал – речь шла о Е. А. Преображенском, а не о Белобородове), информировавших о «заключении мира» со Сталиным, признании своих ошибок, возвращении в Москву и призывавших Раковского присоединиться к ним. Фишеру было высказано решительное намерение не следовать этому примеру. «Сталин предал революцию», – заявил Раковский.[1198]

В другом месте своих воспоминаний Фишер в связи с провокационным московским процессом марта 1938 г. писал: «В 1929 г., когда я посетил Х. Г. Раковского в ссылке в Саратове, он мог покаяться в своем троцкизме и возвратиться в Москву, чтобы работать как реабилитированный большевик. Но он страдал в сибирской ссылке еще пять лет. На суде в апреле (Фишер перепутал месяц. – Авт.) 1938 г. он признался, что был британским шпионом с 1924 г. Если он действительно был шпионом, почему же он не воспользовался шансом возобновить свою работу в Москве?»[1199]

Фишер вспоминал, что в комнате Раковского находился огромный сундук, полный писем и других документов. «Я был изумлен, что ему удалось взять в Саратов секретные протоколы англо-советской конференции в Лондоне в 1924 г. Он имел потрясающую память и по памяти мог воспроизвести основную часть документов».[1200]