Два крыла. Русская фэнтези 2007 - Елена Медникова

Он так вдруг об этом спросил, что я от неожиданности сразу ответил:

— В Горьбога и в Радо-матерь, в кого же еще.

Кнеж кивнул, будто тоже своим мыслям, а не моим словам.

— Как и далганты, только зовем мы их иначе — Молог и Гилас. А знаешь ты, Лют, что у Горьбога и Радо-матери было десять детей?

— Тьфу на тебя! — выкрикнул я возмущенно и сделал пальцами знак-оберег — что за бесовщина?! — Да как это Светлая Матерь могла с Черноголовым лечь? Думай, что говоришь!

— А было, — сказал Среблян, словно и не слыша меня, — десять детей у них, все между собой близнецы. Пятеро добрые, материны дети, а пятеро злые, отцовы чада. Одну злую боги-ню-дочь звать по-бертански Яноной, а по-нашему будет — Янь-Горыня. Горыня — потому что в горе она живет. В этой самой горе.

И холодом на меня от его слов повеяло. Вот если б не холод этот — уши б заткнул и не слушал, а так понял: правду говорит кнеж. Водится тут, на Салхане, лють какая-то — я ее сразу почуял, еще на берег не ступив.

— Только о том, что она тут живет, далганты не знали. Спала она долго, а стук наших молотов ее разбудил, и озлилась она. Куда, говорит, добро мое выгребать? Пришли незваны, выкупа кровью не дали. Любит она кровь, да только кто же знал-то… Знали бы — напоили бы. Да поздно уж было. Осерчала Янь-Горыня. Вы, сказала, у меня украли — так и я вас об краду. Не будет, сказала, вовек потомства у всякого, кто ступит ногою на твердь, где покоится ложе мое, — на остров Салрадум. А если уплывет он и ступит на большую землю, то лишь три ночи проживет, а потом умрет жестокою смертью. А чтоб не жаловались на мою злобу да свою незавидную долю, сказала, никто из вас не сможет обо всем том ни словечка промолвить иначе, чем на этой земле. Кинула в нас ^нь-Го-рыня это проклятие и ушла в свою гору. Почернела в тот же час гора, изошла пеплом, и под этим пеплом скрылся Салрадум-град. Земля разверзлась и поглотила его, сгинул, словно и не стоял никогда.

Кнеж умолк. Он так говорил, будто сам видел все это, будто глядел в лицо Янь-Горыне, когда она изрекала свое проклятие. Никак хотел, чтобы я его пожалел теперь? Дудки!

— Смелы вы, далганты, если гнева божьего не испугались, — сказал я насмешливо.

— Почему же не испугались? — отозвался кнеж. — Поседели все со страху. Многие похватали скарб, что сумели спасти, кинулись в уцелевшие лодки, прочь от проклятой земли. Добрались до берега, хотели с людьми горем поделиться… А кто открыл рот для рассказа — тут же падал замертво. Прочие, кто молчал, прожили три дня и три ночи, и тогда погибли все страшной смертью. Некоторые, кто с ними сперва кинулся, а в пути одумался, все это время на якоре у берегов простояли — они видели. Потом-то поняли, что она их с острова отпустила для того лишь, чтобы убедились в крепости ее слова. Сами убедились и другим рассказали, когда вернутся.

Умолк он, словно задумался. Да, невесело… Я спросил:

— Что ж делать стали?

— А что делать? Жить всем охота. Построили новый город — Салханом теперь назвали, Черным то есть, и остров стал Салхан. Серебро-то в горе не перевелось, только вглубь ушло. Нашлись отчаянные, полезли за ним — решили, что хуже богиня уже не накажет. Правы оказались. На всяк случай из первых ста пудов серебра, что вынули из земли, поставили ей на скале изваяние — вдруг польстится, смилостивится. Может, и так — больше помех не чинила. Принялись торговать, как прежде… а только когда стали умирать чужие купцы, возвратясь после того, как ступили на нашу землю, — захирела торговля. Повадились мы тогда сами в море выходить, торговать с кораблей, но все равно — пошла о нас дурная слава, стали люди проклятым называть наше серебро, плевали в него и в нас… И хоть не знали точно о нашем горе, а догадались про что-то — и вот неродами прозвали, не способными родить. Стоял тогда над нами воевода — его Гневом потом нарекли, и от него каждый далгантский господин зовется теперь Гневичем… Так вот Гнев сильно на то осерчал. Сам он мальцом был, когда Янь-Горыня навет сотворила, за собой вины не признавал. Не хотят, сказал, с нами по-людски — а и мы не будем. И пошел на материк с мечом… Тогда уже дети перестали рождаться у нас. Старики умирали, избы пустели — стало ясно, скоро совсем конец далгантам. Вот Гнев и порешил: брать на материке пленников и к нам привозить. Мужиков — на рудник, серебро копать. Баб — в теплые постели. А малых деток — нам в сыновья, подрастут — сами далгантами станут…

— Это что же, — выговорил я наконец, — ты, кнеж, и впрямь думаешь, что можно забыть, как вы матерей наших рубили, отцов в колодки сажали, сестер за волосы волокли? Вот попросту взять — и забыть?!

Среблян не ответил мне. Только посмотрел, устало так, равнодушно почти. Что, мол, тебе объяснять…

— А что, Лют, — спросил вдруг, — не надоело тебе на цепи сидеть?

И хоть сильно я озлился на него за этот рассказ, за ненужную мне его откровенность — а дыхание затаил. Ну, как тут ответишь: «Нет, не надоело!» Горд будь, да не глуп…

Вот только что за волю попросит?

— Идем, — сказал кнеж, вставая и беря меня за плечо. — Только вздумаешь снова куролесить — обратно кину.

Вывел он меня на двор. Медленно шел — я так и не понял, от того ли, что приноравливался к моему шагу (со скованными ногами не больно побегаешь!), или от того, что собственная рана его еще беспокоила. Стражники ему по пути поклоны били, меня провожали долгими взглядами. Прошли мы двором за палаты, на подворье, где стояли вкопанные в песок чучела и висели щиты, истыканные стрелами. На том подворье дюжина крепких парней дралась — кто на палках, кто на мечах. При виде кнежа остановились, расступились, примолкнув. Кнеж вывел меня на середину подворья, вынул из-за пояса ключ — и снял с меня оковы. Пока я потирал изодранные запястья, попросил у кого-то меч. Ему дали — и он протянул его мне.

— Держи, — сказал Среблян. — Сумеешь меня оцарапать — отпущу.

Он, видать, ждал ответа или еще чего — а только я, ни слова не сказав, на него тут же кинулся, с места, как делал всегда. Будь на его месте кто другой, да хотя бы Могута, — не успел бы отскочить! А воевода успел. Я даже глазом не уловил, как это он ушел от моего меча: только что стоял, а тут уже и нет, и через миг — за спиной очутился, кольнул легонько между лопаток, будто шутя. Хотел бы — голову бы мне снес, я бы и не понял, что случилось… Вот где меня ярость и вправду взяла. Уже и не помню, как бился — со мной и прежде, и опосля часто такое бывало: голову словно туманом окутывает, и вроде делал что, а что — не знаю… Драться-то меня никто никогда не учил. Все учителя были — кабаны да малые турята, и те за науку брали кровью — все тело у меня в шрамах от звериных когтей и клыков. И мне от них не столько мясо и шкуры были нужны, сколько эта наука. Да только понял я теперь, что драться со зверем — это вовсе не то, что с человеком. Дюжину раз воевода Среблян сшибал меня мечом плашмя наземь, по ногам лупил, по спине, когда и по затылку, так что маки расцветали в глазах, — дюжину раз мог убить. А я до него ни разу не дотянулся даже. Правда, меч я в руке впервые держал, прежде только лук и рогатину…