Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

тот перечеркнул все, что так трудно вынашивали, чем жили последнее время, с чем связывали надежды на возрождение хозяйства артели, на более сносную жизнь. Поднялся, угрюмо сказал:

– Интересно получается. Сначала вы спутаете человеку ноги, потом требуете, чтобы он плясал вприсядку. Не будет у нас трудодня с твердой оплатой, хлеба в закромах не будет, покуда колхозник шагу ступить не может без вашего решения-утверждения.

Петров побагровел:

– Вы даете отчет, что говорите?

– Он неправильно выразился, – бросился спасать положение Белозеров. – Он не то хотел сказать.

– Брось, Стефан Иванович, Я сказал то самое… К этому еще хочу добавить вот что. Вы, товарищ Петров, давненько с дороги сбились, стороной топаете. Один хороший человек когда-то говорил мне, что время вас образумит. Он ошибся. Не за своим столом сидите.

– К счастью, не от вас зависит, кому сидеть за этим столом, – со злостью сказал Петров.

Из кабинета вышли с Евграфовым, Федор Григорьевич пригласил их к себе.

– Ну, Игнат Назарыч, и натворил же ты! – маленьким крепким кулаком он с досадой стукнул по столу. – И черт тебя дернул за язык. Это Петров тебе не простит.

– Мне и не нужно его прощение…

– План ты загубил – вот что, голова садовая. Можно было чуть подправить и пробить. А теперь – дудки!

– Не мог я больше молчать, Федор Григорьевич. Здесь, в этом доме, человек крылья обретать должен. А вместо того…

– Не надо так обобщенно, – поморщился Евграфов. – Этот дом не собственность Петрова. И не для него мы все работаем, Игнат Назарыч. А вам, Стефан Иванович, мне кажется, надо бы более четко определить свою позицию.

В дверь заглянула секретарь-машинистка:

– Федор Григорьевич, вас товарищ Петров приглашает.

– Ну, начинается! – засмеялся Евграфов.

Через несколько дней Игната и Стефана Ивановича вызвали на бюро райкома партии. Когда собрались ехать, Белозеров сказал:

– Ты там больно-то не выпрягайся. Будут сильно допекать – признай свои ошибки.

– Какие ошибки?

– У тебя их вроде как и не было!

– Не о них речь, Стефан Иванович. Сам понимаешь. Зачем же буду кривить душой? Не для того вступил в партию, чтобы лукавить.

На бюро в защиту Игната решительно встал Евграфов. Ему почти удалось убедить бюро, что оно, вольно или невольно, берет на себя неблаговидную роль зажимщика инициативы, что такой подход к делу противоречит коренным принципам партии. Все испортил сам Игнат. Своим неподатливым упрямством он распалил многих. Было принято предложение Петрова объявить ему строгий выговор «за попытку вывести деятельность правления колхоза из-под контроля партийных органов».

На этом Петров не успокоился. Сам приехал в Тайшиху, провел беседу с каждым членом партии в отдельности, и от обязанностей председателя колхоза освободили Игната без лишнего шума. Председателем стал Стефан Иванович Белозеров.

А лето опять выдалось засушливым. Солнце выжгло травы на склонах, посерела степь, обмелела речка. Проезжая по полям, Игнат с грустью смотрел на посевы. Только на парах пшеница не очень поддавалась засухе, все остальное сворачивалось от жары, желтело, злополучный рыжик выгорел почти дотла, ему бы сейчас не помогли и проливные дожди. Еще ладно, что у Белозерова хватило ума разместить его не на лучших землях.

Стефан Иванович измотался на работе, почернел от забот, задубленная кожа на впалых щеках шелушилась, глаза смотрели устало. Все чаще приезжал он на полевой стан, где Игнат ремонтировал амбары, и возвращался к тому, давнему уже разговору, с которого началось их расхождение. Говорил мало, спросит что-нибудь, замолчит, сидит курит, задумчиво смотрит перед собой, потом резко встанет, взлетит в седло и умчится в поле. Однажды, стегая себя прутиком по голенищу ичига, сказал:

– Запутался я тогда, Игнат. Ты, конечно, тоже не во всем прав, но прав больше, чем я. Трудно мне. Боюсь сызнова напутать.

– Не напутаешь, если понял.

– Из армии пришел, тоже казалось, понял… Игнат, если меня будет заносить, остерегай. Ты знаешь мой характер. Теперь, правда, сам себя научился усекать… Раньше к тебе разве пришел бы с таким разговором – ни в жизнь! Хотя тогда это и больше требовалось… Не знаю… Но чувствую, что-то иное нужно от меня людям.

В другой раз приехал на рессорке, коротко сказал:

– Поехали.

– Куда?

– В район. На пленум.

– Чего я там позабыл?

– Ты же из состава райкома не выведен пока.

– Ладно, поедем, – вздохнул Игнат. – И что за нужда пришла в такое время заседать?

– Ход подготовки к хлебоуборке будет обсуждаться. Но не это главное. После того бюро, где тебе шею намылили, трещина между Петровым и Евграфовым, до этого малозаметная, начала все больше расходиться. Всем видно стало – одному из них уйти надо.

– Петров не уйдет.

– Я тоже так думаю. Посмотрим, как оно все получится.

Пленум проходил в зале Дома культуры. Игнат притулился у открытого окна, изнемогая от духоты. Полуденное солнце палило землю. Невидимая пыль висела в горячем воздухе; на земле в тени от домов сидели, растопорщив крылья, изнуренные зноем куры; полегла у заборов трава; вязкая, тягучая стояла тишина. А из-за сопок медленно выкатывались белые, с густой синевой в глубине облака. Чувствовалось приближение грозы.

С первым вопросом покончили быстро. Люди, одуревшие от жары, плохо слушали, неохотно и мало говорили.

– На очереди – организационный вопрос. – Петров вытер мокрым носовым платком лысину, распаренное лицо. – В связи с переходом товарища Евграфова на другую работу – директором МТС – есть предложение освободить его от обязанностей секретаря райкома.

По залу будто пробежал свежий ветерок, все зашевелились. Кто-то спросил:

– Сам уходит или как?

– Сам, товарищи, – успокоительно произнес Петров.

«Вот как ловко, как пристойно!» – с горьким удивлением подумал Игнат, отыскивая глазами Федора Григорьевича. Он и тут ухитрился сесть чуть в стороне от стола президиума.

– Есть другие предложения? – спросил Петров.

Евграфов поднялся:

– Можно мне? – И, не дожидаясь разрешения, легким твердым шагом подошел к трибуне. – Товарищи, я ухожу сам. Это верно. Но я хотел бы здесь сказать о причинах, которые заставили меня принять такое решение. С товарищем Петровым было трудно работать всегда, а в последнее время стало и вовсе невозможно. Мне чужды его методы работы, бюрократические в своей основе, его склонность к произвольным решениям, порой не только не отражающим жизни, но и противоречащим ее развитию. Я уже не говорю о том, что внимательность к людям у него заменяет нетерпимость, товарищескую требовательность – грубость. Все мои попытки открыть ему глаза на самого себя оказались тщетными. И я ухожу. Но я не имел права уйти отсюда молча. Я знаю, рано или поздно вопрос о товарище Петрове встанет перед вами со всей остротой…

Тишина была такая, что стало слышно, как под потолком